Одичавшие годы - Геза Мольнар
Хочется привести еще один пример, хотя, может быть, я немного отклонился от темы.
Одно время я вел в доме профсоюзов семинар. Помню одного участника семинара, старого каменщика. Однажды разговорились мы с ним по дороге домой. Он мне и говорит, что придет сейчас домой, а старуха устроит ему скандал за то, что он ходит на «какие-то там собрания». Жил он в Маргитвароше и после тяжелого рабочего дня посещал дом профсоюзов. Оттуда до самого дома, чтобы не тратить на дорогу денег, шел пешком, а это ни много ни мало — километров восемь. Старик сказал мне тогда: «Если бы я нетвердо придерживался своей линии, меня бы давно сбили разными разговорами. А моя линия такая: нельзя сидеть сложа руки и ждать, когда другие завоюют для тебя лучшее будущее. Святой долг каждого — вносить свой вклад в общее дело борьбы за это будущее».
— А как звали старика? — спросил Франци.
— Ах да, ты ведь тоже из Маргитвароша. Может быть, знаешь этого старика. Это Криштоф Ач.
— Знаю, как же! Они живут напротив нас, через улицу. Это он и вовлек меня в рабочее движение.
— Вот как рассуждает старый каменщик. Святой долг каждого человека — вносить свой посильный вклад…
— А немцы тем временем наступают на Москву и к рождеству возьмут ее, — ехидно заметил Горчик, отбывающий наказание за какие-то темные дела.
Ходили слухи, что этот туповатый, похожий на боксера парень увлекался малолетними девочками-цыганками, за что и посажен за решетку. Здесь, в камере, он всех сторонился, а во время общих бесед обычно сидел на нарах, курил и со скучающим видом слушал, о чем говорили.
Франци перебил Горчика:
— И все-таки далеко не всех можно привлечь на нашу сторону. Поэтому надо быть очень осторожными в выборе людей. Не всякому можно доверять.
Лицо Пилара стало растерянным. В этот момент он вспомнил свою жену. Она странно улыбнулась, когда Пилар прощался с ней. На руках у него уже были наручники, и он не мог обнять ее. Марта подошла к нему, поцеловала, улыбнулась. Увели его два жандарма, а один остался в квартире. Когда Пилар спускался по лестнице, ему в голову пришла страшная мысль, от которой он содрогнулся: не Марта ли выдала его жандармам? Вот уже сколько месяцев он ломает себе голову над этим. Спорит сам с собой, а подозрение его все растет, как снежный ком: Марта — тайный агент политической полиции…
Слава богу, он мало во что посвящал жену, не называл имен товарищей и потому стал единственной жертвой. Из тюрьмы он написал ей, что не хочет ее никогда больше видеть… Пилара увели тогда, а с ней остался тот, третий. Кто он? Ее любовник? Как же он был так слеп, ничего не подозревал раньше? Наверное, потому, что сильно любил ее. Сейчас ему было очень тяжело.
Семинар закончился.
Пилар взял с полки кусок хлеба, разломил пополам и протянул половину Франци. Каждый день он отдавал юноше половину своей пайки.
В тюрьме арестованные голодали. На воле с питанием тоже было худо — продукты выдавались только по карточкам. Пилар видел, что Франци больше всех страдает от голода, несколько раз перехватывал его жадный взгляд, когда он украдкой смотрел, как едят другие. Сам Пилар всегда ел мало и теперь голода особого не чувствовал, поэтому стал делиться с Франци своей пайкой. Тот сначала упрямился, краснел и не хотел слышать о том, чтобы брать у кого-то хлеб.
— Пайка здесь у всех одинаковая! Я такой же, как и все. Мне чужого не надо.
— Пайка, конечно, одинаковая. Только вот мы-то не одинаковые, — доказывал Пилар. — На дереве и то не бывает двух одинаковых листьев. Из тебя одного можно выкроить трех Пиларов. Так что бери и ешь.
В конце концов Франци взял хлеб.
Как-то Пилар и Франци разговорились о том, почему чаще всего происходят провалы. Говорили шепотом. Юноша рассказал, как к ним в организацию с помощью Корома попал сын жандарма Капаяча, которого он узнал потому, что они учились когда-то в одной школе. Но узнал он его слишком поздно, время было упущено, и предатель успел сделать свое черное дело. А ведь достаточно было хоть немного поинтересоваться его личностью раньше — и никакой беды бы не произошло.
— Ты говоришь, что в организацию этого типа ввел Кором, который уже не один год числился в ней? Значит, если бы у полиции ничего не вышло с Капаячем — узнай ты его сразу, — она бы завербовала Корома. Так что ты тут ни в чем не виноват… Иногда полиция идет по другому пути. Стоит этим ищейкам узнать, что ты безумно любишь жену, как они тут же воспользуются твоей слабостью. В их распоряжении имеется множество способов, чтобы скомпрометировать женщину, а потом завербовать. Они могут впутать несчастную в любовную интригу, потом сфотографируют ее незаметно вместе с любовником… Дли подошлют к ней своего торгового агента, у которого она наберет в долг всякой всячины — не каждая женщина устоит перед таким соблазном. Способы у них различные. Ты и представить себе не можешь, что в твоей собственной семье живет предатель, доносчик…
Франци заметил, что при последних словах Пилар изменился в лице и будто окаменел. Франци тоже молчал.
— Есть одна замечательная книга, — спустя некоторое время прервал молчание Пилар. — Называется она «Божественная комедия»… В этой книге Данте описывает ад. И знаешь, самую страшную кару в аду поэт назначил предателям.
И Пилар стал припоминать и произносить вслух отрывок из «Божественной комедии», в котором говорилось о предателях. Отрывок произвел на Франци большое впечатление.
— Черт возьми, до чего здорово написано!
— Да, — согласился Пилар. — Знаешь, меня мучает мысль, что моя жена, которую я так любил, была агентом полиции.
— Что ты говоришь! И у тебя есть доказательства?
— Вещественных доказательств у меня нет, да они, наверное, и не нужны. Просто я стараюсь сейчас припомнить все, как было, и мне многое становится понятным.
Соседи по камере легли спать, электрическая лампочка под потолком погасла. Франци лег на свое место на нарах и тихо сказал Пилару:
— Дядя Дюри… Я знаю по себе: стоит начать думать о чем-то, как фантазия разыгрывается и ее уже нельзя унять. И память в таких случаях может подсказывать самые невероятные вещи. Не мучай себя, вот выйдешь на
