Если солнце не взойдет; Дерборанс; Савойский парень - Шарль Фердинанд Рамю

набок...

Вдруг зацвел салат, поднялись стебли цинний, великая сила земли, которую долго пригнетали, вновь дала о себе знать.

А Тапонье, что ж вы от него хотите? Дела шли без него, ему оставалось только ничему не мешать, и он сидел на скамейке, положив рядом с собой пакет табаку.

— Привет, Жозеф, куда путь держишь?..

Но Жозефу, прежде чем разглядеть, с кем ведет речь в данном случае Тапонье, нужно прогнать множество других лиц, маячащих впереди; так сколько же ему лет, Тапонье-то? Пятьдесят? Сильный еще и крепкий, вот он сидит в голубой рубахе с красным поясом, большеголовый, краснолицый, с редкими белесыми волосами, коротко стриженный, сквозь волосы просвечивает темная кожа, — он делает Жозефу знак приблизиться.

— Ну как, поумнел? — спрашивает Тапонье.

Жозеф говорит «да», потом говорит «нет», что-то бормочет и начинает хохотать.

— Вернулся на путь истинный?

Мадам Жаке на кухне, она говорит Жоржетте:

— Он ходил даже к Дюшу, чтобы сообщить ему, что у него заберут обратно виноградник; а потом сходит к Раппа, он у нас брал в наем луг...

Она продолжает:

— Что меня беспокоит, так это та женщина. Что она вам говорила в тот вечер?..

— Она говорила о Пенже.

— А еще о чем?

— И больше ни о чем... Ах, да, она еще говорила о себе.

— И еще?

— О нас тоже говорила.

— Шесть пар простыней, — говорит мадам Жаке, — достаточно вам будет? У меня еще есть две старые, я их вам отдам. Будет восемь пар... Дюжина салфеток... Отметь это у себя. .

Жоржетта вырвала страницу из старой записной книжки, что лежала в кухонном ящике: листок бумаги в клеточку с полями, очерченными красными чернилами.

Она помусолила кончик карандаша.

— Чтобы ничего не было забыто, — говорит мадам Жаке. — Шесть пар простыней, салфетки, тебе останется только сшить наволочки, сколько их?

— Шесть.

— Тоже шесть? Ты отметила? Ну и хорошо. Теперь посуда...

Потом она опять сказала:

— Что касается его, он мертв и лежит в земле. Но есть еще она...

— О! Она сказала нам, что хочет уехать.

Мадам Жаке сказала:

— Правильно сделает. Но когда?

— Скоро.

— Тем лучше, — сказала мадам Жаке, — но это все-таки не объясняет, почему вы в тот вечер отправились туда... В этом не было никакой необходимости.

— Это мне пришло в голову.

— Почему вдруг?

— Не знаю.

— А она, она-то зачем пришла?

— Не знаю.

— Ну так, — сказала мадам Жаке, — я тебе советую поглядывать за ним. (Она говорила о Жозефе.) Постарайся, чтобы он больше не пил. Он распрощался с этими лодками, — прекрасно, но он капризен, а кругом столько всего заманчивого...

Под окном во множестве поднялись циннии, на отростках появились уже новые бутоны, вытянув во все стороны свои свернутые в виде иголок лепестки, они, раскрывшись и показав себя изнутри, дают полюбоваться своим прекрасным разноцветием.

Послышался скрип кухонной двери.

Жозеф сказал:

— С Дюшу все улажено, только он просит, чтобы ему уменьшили плату, которую он должен внести.

— Почему?

— Он говорит, что его не предупредили заранее, а он рассчитывал на этот виноградник в будущем году, и ему пришлось потратиться.

— Потратиться?

— Да, он сказал, что купил удобрения больше, чем ему надо в этом году.

— Ну так забери у него удобрение. Я заплачу, — сказала мадам Жаке.

И перейдя на другое:

— Агостино по первому разу уже прошелся. Дня через три-четыре он вернется, чтобы пройтись по второму разу.

Потом она сказала Жоржетте:

— Хочешь пойти посмотреть?

И они втроем поднялись в комнаты, уже оклеенные новыми обоями. В спальне обои светлых тонов с маленькими букетиками полевых цветов; мадам Жаке они не нравились, но она уступила сыну.

Окна широко распахнуты. Поверх садов и крыш с розовой черепицей виднелось лениво плескавшееся озеро; от него исходило сияние, от неба — тоже. Здесь день не только спукается, но и поднимается; получается как бы двойной день, в котором они сейчас пребывали, и было хорошо. Прямо против них на просторе озера легкая голубая дымка; легкая серо-голубая дымка и спокойствие, без малейшего дуновения ветерка, без единой волны (это возвращается хорошая погода).

Вдруг взрыв потряс гору; потом второй, третий, а всего — шесть.

Полдень. Взрывают скалы.

Жозеф сказал:

— Они торопятся. Должна прибыть новая шаланда.

Но где истина? Где то, что существует в действительности, а не только в наших головах? Где то, что пребудет вечно, а не временно?

Ему вспомнился день, когда он взял за руку Жоржетту и сказал ей: «У тебя пятно на руке»; может, то, что воистину существует, запятнано. А без пятен только то, что нами выдумано.

Он сказал Жоржетте: «У тебя зубы кривые»; но, может, это оттого, что она живая; поэтому в другой раз он ей и сказал: «Я люблю кривые зубы».

Ибо разве не нужно любить то, что есть, и таким, каково оно есть? Или надо любить то, что не существует, из-за его большей красоты? Или еще: найдется ли такое место, где то, что есть, и то, чего нет, премирится? Красота с протяженностью, протяженность с бытием.

Таков савойский парень: забавный парень.

Сегодня вечером ему предстояло пойти к Раппа, чтобы уладить вопрос с лугом, который Раппа взял у них в наем. Он жил на другом конце деревни в доме, который стоял на верху дороги, ведшей в порт со стороны карьера, немного выше дома папаши Пенже. Жозеф сказал: «Я пошел». Было шесть часов.

— К ужину вернусь, подождите меня.

Женщины стали его ждать. Ужинали они в половине восьмого: в восемь часов его еще не было.

Они не стали больше его ждать и поели вдвоем; но вот скоро будет половина девятого, мадам Жаке сказала: «Он остался, наверное, у Раппа».

— Я пойду за ним, — сказала Жоржетта.

— Ты думаешь, так будет лучше?

— Да, так лучше.

— Может, и вправду, — сказала мадам Жаке.

Жоржетта только накинула шаль на плечи. На дворе уже была ночь: зима не за горами. Еще светлое небо повсюду утыкали звезды; чуть светлее его самого, они напоминали маргаритки на лугу, покрытом пылью. Возвращалась в порт не видимая глазу шаланда, но вдалеке слышался шум, похожий на шлепанье венчика, которым взбивают крем. Потом шаланда затихла; но тут зазвучало механическое пианино, звуки которого разнеслись далеко, и Жоржетта остановилась, она подумала вдруг: «Он, может быть, вовсе и не у Раппа».

Пианино, кафе. «А кто его знает, думает она... Не лучше ли пойти сперва в кафе и убедиться, что его там нет?»

Слышен шум цепей: шаланда бросает якорь; механическое пианино смолкло. Жоржетта пошла по тропинке. Рыбаки еще не выгрузились из шаланды.