Если солнце не взойдет; Дерборанс; Савойский парень - Шарль Фердинанд Рамю

веревку и бросить ее им.

Другие тоже спустились на маленькую площадку, где они остались ждать и откуда они услышали, как один жандарм сказал другому:

— Открой пошире мешок... Ты сейчас туда засунешь ноги... Тогда останется только надеть мешок на тело... К счастью, он довольно широкий.

— Осторожнее, — говорил мэр, — осторожнее.

— Постой-ка, — сказал один из жандармов.

Он отвернулся на минуту, чтобы глотнуть свежего воздуха.

— Так, готово! Другой мешок... О! Теперь это само собой пойдет. Сколько их?

— Четыре.

— Положим их один поверх другого.

Он сказал:

— Внизу осторожнее.

И мешок показался наверху, у края спуска, между кустами, совсем крошечный мешок, висевший на конце веревки.

— О! — сказал жандарм, — это не слишком тяжело, идет нормально; лестница где?

А внизу говорили:

— Еще два метра, еще метр...

Веревка разматывалась.

— Сколько, по-твоему?

— Черт меня подери!.. килограмм тридцать.

— Даже меньше.

VIII

В этот же самый вечер, около восьми часов, Дюбуло входил в кафе «Морячок».

— О! — говорил он, — да у вас тут веселье!

Он отбросил назад фуражку, из-под которой градом катился пот, хотя одежда на нем была мокрая, и, так как Клериси сказал: «А почему бы и нет?» — он ответил:

— Знал бы ты, откуда я иду.

— Его нашли, — сказал он.

— А!

Механическое пианино только-только перестало играть.

— Хватит пока что, — молвил Дюбуло. — Тише! — сказал он музыке.

Его спросили:

— Где?

— Там, наверху.

Все, кто были в кафе, окружили его.

— Вы, значит, его спустили.

— Да.

— А где вы его нашли?

Дюбуло сделал жест, означавший петлю на шее.

— На елке. Там, в горах… И никому бы никогда не пришло в голову его там искать, если б не это...

— Что это?

— Эти мерзкие птицы...

Мадмуазель Мерседес, которая стояла немного сзади них, сказала «Ах!» и отвернулась.

— Вот так вот, — говорил Дюбуло. — Что вы, мадмуазель Мерседес, нос воротите. Это именно так в жизни и получается. Мы пошли втроем с собакой: Жозеф, его тесть и я, но была сушь. И если б не это воронье...

— А он?

— О, он!.. Сами понимаете, пять дней прошло. У ворон было время.

— Нет, несправделиво это, несправедливо! — сказал один из таможенников. — Раз это так, то мир неправильно устроен. Человек, работавший всю свою жизнь!

Кто-то сказал:

— Это все его дочь.

— Дочь или еще кто, факт остается фактом: в шестьдесят пять лет он лишился всего.

Кто-то сказал таможеннику:

— А вы еще жалуетесь. Вам платит государство...

— Я не о себе говорю.

— У вас пенсия.

— Да, конечно, но он-то!.. Шестьдесят пять лет и без работы!

Они качали головами, и тут пришел Жозеф. Все удивились, увидев его здесь; в этот вечер на него не рассчитывали. Он за день набегался, устал. И вдруг явился.

Клериси как только увидел его, поднялся ему навстречу.

— Слушай, Жозеф, — сказал он, — мне надо с тобой поговорить.

Жозеф молча глядел на него.

— Ты понимаешь, — говорил Клериси, — в тот вечер. . В общем, я очень сожалею.

Жозеф пожал плечами.

— Я выпил лишнего, ну и развеселились не в меру... А ты был в плохом настроении, это все видели, ну что сказать, в конце концов, ну, сделали глупость. Дай мне твою руку.

Жозеф протянул ему руку.

Все в этот вечер как-то странно выглядело, все были взволнованы, но не хотели в этом признаваться; Жозеф был весь мокрый, в поту, но очень бледный; ему освободили место за одним из столов; к нему подошла Мерседес и сказала: «Добрый вечер, мосье Жозеф, как вы себя чувствуете?».

Он, казалось, не слышал. Дюбуло сказал:

— Ну что?

— Чего «что»?

— Как твой тесть?

— Он пошел спать.

— А тот, что вы с ним сделали?

— Отнесли в его комнату.

— А дочь?

— Она ничего не хочет знать. Она говорит, что ей и своих забот хватает.

— Он один?

— А ты как думал?

— Ах, несчастный, — сказал таможенник.

— И это называется двадцатый век, цивилизованная страна.

— Что ни говори, а это каторжный труд! — молвил Дюбуло.

Жозеф снова умолк; принесли выпить. Бури пока что не было, но ею пахло. Время от времени где-то на востоке вспыхивали молнии. Их зигзаги видели в окне. Они рождались внизу, их насыщали облака, которые громоздились на горизонте, и чьи верхушки они собой окрашивали, алые и неспешные, как бенгальские огни.

Ночь была черной, озеро молчаливым. Иногда поднимался ветер, но он набегал порывами с юга и поэтому разгонял тучи с другой стороны озера. Здесь все еще было спокойно, но на середине озера вода волновалась и вскипала.

— Четыре мешка, — продолжал Дюбуло, — и лестница. Положили эти мешки друг на друга...

Он повернулся к Жозефу:

— Так я говорю?

Все слушали и не обратили внимания, как вышла Мерседес. Поднимался ветер, и она закрыла за собой дверь. Они не видели, как она вышла, не видели, как минуту спустя вернулась. С таким вниманием все слушали рассказ Дюбуло. Но вдруг она очутилась среди них и положила на плечо Жозефа руку.

— Мосье Жозеф, кое-кто вас спрашивает.

— А кто?

— Идите посмотрите.

Он встал; все следили за ним глазами. Он вышел на террасу. На полу блестели лужи. Иногда платаны роняли вам на голову несколько капель, словно жемчужины рассыпанного колье; но листья почти не шевелились, они росли чуть ли не на самых ветках. Ночь была так темна, что сначала он ничего не увидел.

Он спросил:

— Есть здесь кто-нибудь?

Тогда его окликнули по имени.

Он обернулся на звук голоса и при свете новой вспышки увидел Жоржетту, которая словно отделилась от ночи, вся черная на алом фоне потухающей молнии.

— А, это ты? Что ты здесь делаешь?

Она сказала:

— Я пришла за тобой.

— Буря будет, — сказал Жозеф, — тебе бы лучше остаться дома.

Но она возразила.

— О! Жозеф, — сказала она, — ведь это я.

— Вижу.

— И что же? Ты идешь? — сказала она.

— Ну, если ты настаиваешь. Только сначала я должен пойти расплатиться.

— О! Нет, не возвращайся, — говорила она. — Заплатишь в другой раз.

Она взяла его за руку.

— Это все из-за нее.

— Что ты городишь, — сказал он.

— Да, — сказала она, — я боюсь.

— Но чего?

— Не знаю, мне страшно...

И вдруг:

— А что с ним?

— С кем?

— С Пенже.

— Он у себя в комнате.

— Он один.

Жозеф кивнул.

— Ах! — сказала она, — это несправедливо. И никого нет? Ну так вот, есть ты, есть ты и я. Мы должны туда пойти.

— О чем ты думаешь, Жоржетта? А твой отец?

— Он давно уже спит, — сказала она. — И если не пойдешь ты, я пойду одна.

Он подумал: «Вот они каковы, эти женщины!» У Жозефа