Если солнце не взойдет; Дерборанс; Савойский парень - Шарль Фердинанд Рамю
Снова кто-то опустил в механическое пианино два су, оно заглушило и голос папаши Пенже, и другие голоса. Играли вальс фортиссимо.
Никто не обратил внимания и на нее, когда она вошла: и вдруг она оказалась в центре залы между столиками.
Клериси крикнул «браво». Клериси сказал:
— Самый подходящий момент...
Она завила себе волосы. Она накрасила розовой помадой губы, подрумянила щеки. Глаза обвела черным. У нее были белые руки, даже кисти рук.
Она сказала:
— Что ж такого, ремесло обязывает.
— А в чем наше ремесло? — сказал Клериси. — Камни ворочать?
Он поднялся.
— Надо зажечь все лампы. Здесь грустновато. Мадам Ташрон...
Но мадам Ташрон и след простыл.
— Может, вы, мадмуазель Мерседес, знаете, как это делается?.. Можно, конечно... Видели бы вы это Четырнадцатого июля. Вот только одна штука тут; мамаша Ташрон прижимиста...
Он стал поворачивать выключатели как попало. Настала полная тьма, все затаили дыхание.
— Черт возьми! — выругался Клериси.
Он чиркнул спичкой, папаша Пенже запел:
«Я пойду за тобой следом,
Ты не беги меня,
До самого края вселенной,
Хоть будет ночь черна...
— Слушай, Дюбуло, ты подойдешь? Я ни черта не смыслю в этой системе.
Если надо, живой или мертвый,
И если земля кругла,
Я найду, я найду тебя
На другом конце земли...»
Подошел Дюбуло: свет! Дюбуло сказал:
— Но если тебе надо, чтобы было светлее, есть другое табло...
Стало еще светлее. А Дюбуло сказал:
— Потом еще есть красные лампочки, постой... это здесь, видишь?
— Браво, Четырнадцатое июля! — закричал Клериси.
Он шел вниз, мирно горели звезды. В этот вечер он был очень рассудителен, идя под звездами, которые то немного шевелятся, то опять не шевелятся и советуют вам не волноваться, говоря вам такие слова: «Видишь, мы ведь не волнуемся?» Они верны своему месту; они верны своему цвету. «Я красная, я голубая, я белая». Они рассыпаны по всему небу с одного конца на другой; небо было как листок, проеденный гусеницами. Небо было черное, но все в дырках. Они составляли между собой разные рисунки, ромбы, квадраты или были как бумажный змей с хвостом; это Андромеда, это Кентавр, это Большая и Малая Медведицы, но Жозеф не знал названия звезд.
Он посидел немножко на стене наверху тропки, рассматривая эти множества, но как во всем этом разобраться? Да еще посреди неба была какая-то белая дорога, как когда мешок разорвется и из него высыпется его содержимое.
Приблизилось озеро, испустив легкий вздох, как бродяга, который после долгой дороги падает ничком на откос. Озеро то плещется, то будто замирает; вдруг раздался звук механического пианино, потом смех.
Что-то неопределенное и беспорядочное; прямая противоположность звездам. «Ах, как все покойно там, наверху, — думает он, — не то что здесь, у нас, у людей». Они выпили; подняли невероятный шум — только чтобы не слышать своих мыслей. На какой-то миг он подумал даже: а не вернуться ли ему обратно туда, откуда он пришел; да вот как быть с деньгами; он продолжал свой путь и дошел до портовой площади, тут он увидел целый ряд горящих ламп над вывеской: красных, белых, голубых, от трехцветия которых сверкало название кафе и два нарисованных матроса.
Однако, несмотря на жару, дверь под вывеской была закрыта.
Полотняные занавески на окнах были задернуты, шум стоял просто оглушительный: ведь он слышал его с дороги; но он увидел вверху витрины нечто вроде форточки, и из нее шум вырывался, как из жерла пушки. Они пели, ударяли кулаками по столам, приводили в действие механическое пианино, смеялись все вместе и вдруг умолкали.
Жозеф подошел к заведению и прилип носом к стеклу там, где занавеска оставляла щель и где можно было хоть что-то разглядеть. Но ничего, кроме дыма, он не увидел.
Как покойно под звездами, там, где она, но ее там больше нет. Он в пустой ночи, и видит только сидящего в углу папашу Пенже, Пенже совсем один, перед ним стакан с водкой, локти лежат на столе, голова выдвинута вперед; но между двумя занавесками есть небольшой зазор, через который Жозеф старается разглядеть что-нибудь еще.
Что же такое происходит? Он глубже засовывает руки в карманы; она в это время говорит: «Ремесло обязывает».
Он вынимает из кармана правый кулак и потрясает им на высоте своего уха два-три раза, словно говоря: «Нет, нет!»
Наверху его ждут две женщины; он входит в дверь, он с такой силой налегает на ручку двери, что слышно щелканье ручки.
«Это я», — говорит он; все оборачиваются, — он повторяет: «Это я».
— Эй! Мадмуазель Мерседес, — кричит Клериси, — идите скорее, Жозеф пришел, друг, прекрасный парень, прямо специально для вас. Вы его знаете?
— Только по виду.
Он весь как натянутая струна; он держится очень прямо и стоит посреди комнаты.
— Я пришел за деньгами, — сказал он.
— Они у меня, — сказал Дюбуло. — Патрон передал их мне.
Он вынимает из кармана конверт, серый конверт, на котором чернилами неловко написано имя.
Жозеф посмотрел, его ли имя; имя действительно его.
— А кроме того, — сказал он еще, стоя все так же неподвижно, — я пришел вам сказать, что я не пойду больше с вами на лодке.
— Ладно! — сказал Клериси. — А пока что выпьем. Мадмуазель Мерседес, еще литр, а потом станцуем один вместе, один — совсем тихо на этот раз, идет?
Жозеф стоял посреди комнаты, словно палку проглотил, в то время как ребята рассаживались за столиками.
— Садись, — сказал Клериси, — я плачу. А по второму кругу ты за всех заплатишь. Ну, как? Ты ведь богач...
Он взял Жозефа за руку, но Жозеф сказал: — Оставь меня!
Клериси отнял руку, и Жозеф тем не менее сел рядом с ним за столом; вернулась Мерседес со стаканом в руке и поллитровой бутылкой белого.
Жозеф опустил глаза.
— Твое здоровье!.. — сказал Клериси. — А теперь музыка... Эй, вы там!
Потому что все замолчали, чтобы дать говорить ему: «Жозеф, старина, что с тобой? Мадмуазель Мерседес, теперь ведь наша очередь?»
Снова заиграла музыка, полька. Девушки поднялись, парни тоже. Она была совсем рядом, он чувствовал ее своей кожей, но не смотрел на нее. Он только понимал, что должен уйти; об этом он и заговорил, когда увидел, что Клериси рядом нет.
Где он? Он поднял голову.
Она была высокая, с белыми руками. С волосами, каких в природе не
