Если солнце не взойдет; Дерборанс; Савойский парень - Шарль Фердинанд Рамю

Сложив тряпку, она сделала из нее повязку.

— Вам не холодно?

— Нет, — сказал он.

Она обмотала ему тряпкой голову, закрепила ее сзади с помощью английской булавки и сказала: «Готово!»

Потом добавила:

— Знаете, я сейчас быстро закрою кафе...

Он сказал:

— Я иду к себе.

— Подождите. Я закрою ставни и потом посмотрю, нет ли сухой рубашки. А потом, если хотите, отправитесь к себе...

Он все сидел. Она взяла ставни, укрепила их на окнах. Остался только тот, чем закрывали дверь, тогда она сказала:

— Пошли.

— Куда вы?

— Я сплю не здесь, я ночую в пристройке.

— А, — сказал он.

Она пошла за ключом от двери, он лежал в ящике с другим ключом, меньше, чем ключ от висячего замка. Она закрыла дверь, повернула ключ в замке.

— Там дальше лестница. Посмотрим, не найдется ли в шкафу то, что вам нужно. Вы продрогнете.

Возле здания «Морячка» имелась небольшая пристройка; там Мерседес и жила. В первом этаже разместились лодки, весла, сети; а наверху, куда поднимались по лестнице, была терраса, откуда вы попадали в комнату, которая образовывала с этой стороны второй этаж здания.

Она поднималась по лестнице.

— Этого вы не знаете, — говорила она. — Пристройка тоже принадлежит мадам Ташрон. Она сдает нижнюю часть, а я живу наверху.

Она не оборачивалась; казалось, ей все равно: идет он за ней или нет. Так она достигла террасы, где виноградные лозы взбирались по металлическим прутьям на балкон, — обрисованное светом, падавшим от звезд, все было прекрасно видно. Она открыла большой шкаф, стоявший под балконом и тоже хорошо видимый в свете звезд.

Она сказала:

— Чего тут только нет. Осталось от папаши Ташрона.

В шкафу они нашли соломенную шляпу, корзину для купороса, старую одежду.

— Может, это и не так красиво, — сказала она, — зато сухое. И потом ночью все кошки серы.

Она сложила вместе нужные вещи и перебросила их через руку.

Тут было две двери, а между ними небольшой проем. Первая дверь была заперта; вторую нужно было только толкнуть. Она просунула руку в отверстие и повернула выключатель.

— Входите-ка, — сказала она.

— Нет, мне нужно идти, — сказал он.

В комнате стояла старая кровать-лодка из орехового дерева, покрытая красным покрывалом, круглый стол, туалетный столик-комод с круглыми ручками на ящиках, соломенный стул, кресло, обтянутое гранатового цвета бархатом. Вот и вся не принадлежавшая ей обстановка, но были здесь ее собственные вещи: множество фотографий, вырезанных из журналов и прикрепленных к стенам булавками, белье, платье, валявшееся на стульях, на столе — коробка рисовой пудры, квадратное зеркало в никелевой оправе.

— Простите мне этот беспорядок, но знаете ли, когда ремесло... Располагайтесь.

Она кинула на кровать принесенные вещи.

— Никогда не знаешь, чего потребует ремесло... Поэтому не имеет смысла распаковываться до конца.

— А! — сказал он, — вы не уверены, будете ли вы здесь служить все время.

— А кто это может знать; приходишь, уходишь; у меня жизнь кочевая.

Тогда он сказал:

— Она тоже...

— Кто она?

Он промолчал.

— Ну, — сказала она, — не стесняйтесь. Снимайте вашу куртку... О! Знаете, я, мосье Жозеф... Снимите-ка рубашку... Вот это вам подойдет.

Она развернула на кровати голубые полотняные брюки, с одежды Жозефа все еще стекала вода, так что на полу образовалась лужа; но он покачал головой. И сказал:

— Все-таки это не то... Но в конце концов, может это не так уж и важно.

Он сказал:

— Это было севернее.

Он коснулся ее руки.

— Белая.

— Конечно, — сказала она, — белая, глупыш, ты думаешь, что мы за собой не ухаживаем?.. Таково ремесло. Давай-ка быстренько переодевайся и потом пойдешь к твоим женщинам.

Он сказал:

— Она тоньше вас.

Она сказала:

— Ты помолвлен, а?

— Да, — сказал он, — но дело не в этом!

— О! — сказала она, — как-никак это я тебя спасла, когда они бросили тебя в воду; разве не так, неумная твоя голова. Ну так я должна спасти тебя и еще раз, иначе схватишь воспаление легких. Ну, чего ты ждешь?..

Они разговаривали стоя друг против друга; она подошла к нему и схватила его за куртку:

— Ну давай, — сказала, — поторапливайся.

Он увидел, что брезжит рассвет; «все не то» — подумалось ему. Лампа не горела, но через окно в комнату вливался свет луны и падал на пол белым листом бумаги. Он сказал себе: «Это ложь. А где же правда?» Отражение от лунного света на полу наталкивалось на потолок и отбрасывалось на кровать, где была она и он возле нее: ему достаточно было только чуть повернуться, чтобы увидеть ее. Он не торопился, он был благоразумен, он размышлял: «Есть нечто, что ты ищешь, но только можно ли найти это нечто и что это такое?» Потом он говорил себе: «Не то это». Он видел ее в свете луны, уже довольно вялом, но ровном и неослабном; в этом свете он видел, как дышит ее грудь, очень медленно и равномерно. Женщина спит. Она была голодна, теперь аппетит прошел. А я? Я всегда голоден, думает он. О! Не надо ее беспокоить.

Руки она подложила под голову; фальшивые букли окружают ее голову, как стружка рубанок столяра. Поцелуи стерли краску на губах. Он увидел, что рисунок губ испортился, помада размазалась вокруг рта, как конфета, которую ест ребенок. Поцелуи портят и рисунок глаз, потому что тушь потекла с ресниц, она у меня на губах и помада тоже, думает он, потому что у него сладкий вкус во рту. Черное, красное, розовое — все фальшиво и потому ничего не держится, все уходит, все это только украшательство, все эти яркие краски — обман. Он послюнявил палец, провел им по ее щеке. Она заворчала, она говорит: «Что случилось?» — «Ничего», — говорит он. Она говорит: «А, это ты, дорогой». И снова засыпает. Ты позволяешь обманывать себя фальшью. Все это — ложь, хотя женщина одета только в свою кожу, но даже кожа лжет, украшая себя, чтобы вернее вас обольстить видимостью красоты. Он смотрит на ее слишком белую грудь. На ее бело-голубой живот. Они натирают себе кожу специальной жидкостью; они подделываются под цветок, под запах цветка, под цвета природы. Они берут у природы самое красивое и применяют к себе, чтобы привлечь вас.

Только это недолговечно. Он прекрасно понимал, что это недолговечно, что перед ним лежит усталое, в поту тело, открытое ему. Они специально стягивают его, чтобы сделать тоньше. У него своя форма, но они придают ему другую. Они принимают разные позы, чтобы придать ему цены, они искусственно делают его легким, благодаря особой повадке, походке,