Дом на вересковой пустоши - Элизабет Гаскелл

факты, которые необходимо знать. Но ласковые слова просьбы или мольбы были для меня в новинку и теперь ласкали мой слух, нежные и сладостные, как звон далеких колоколов. Хотел бы я знать, как ей правильно ответить. Однако, хотя мы и были равны по социальному положению, между нами пролегала огромная пропасть, не позволявшая мне говорить на ее языке вежливости и скромной мольбы. Все, что я мог, – это взять кувшин в угрюмом, застенчивом молчании и перенести через мост, как она и просила. Когда я вернул ношу, девочка поблагодарила меня и ушла, а я остался безмолвно глядеть ей вслед – как есть, бестолковый невежда. Я прекрасно знал, кто она такая. Внучка Элинор Хэдфилд, пожилой женщины, которую отец и его шайка считали ведьмой по той лишь причине, насколько я могу судить, что она отличалась горделивым презрением и бесстрашием перед злобой окружающих. Мы и впрямь частенько встречали старушку в серых утренних сумерках, возвращаясь с промысла, и отец втихаря проклинал ее и называл ведьмой вроде тех, кого некогда сожгли на вершине Пендл-Хилла. Однако я слыхал, что Элинор была искусной сиделкой, всегда готовой услужить болящим, и думается мне, что она сидела по ночам (которые мы сами проводили под жестокими небесами в не менее жестоких делах) с теми, кому суждено умереть. Нелли была ее внучкой сиротой, маленькой помощницей, ее сокровищем и единственной кровинкой. Многие дни я дежурил у ручья, надеясь, что благодаря какому-нибудь удачному порыву ветра, своевременно налетевшему на долину, опять ей понадоблюсь. Я жаждал услышать, как она снова ко мне обратится. Повторял про себя те слова, что она сказала, пытаясь уловить ее интонацию, но другой возможности так и не представилось. Мне неведомо, знала ли она вообще, как я ее там ждал. Я выяснил, что она ходит в школу, и единственное, что мне оставалось, – тоже туда записаться. Отец глумился надо мной, но мне было все равно. Я ничего не смыслил в чтении и не задумывался, что надо мной будут смеяться: огромный увалень семнадцати лет, а то и больше, разучивает буквы среди толпы малышей. Я думал только об одном: Нелли будет в школе, а это лучшее место, чтобы с ней увидеться и вновь услышать ее голос, – поэтому я тоже пойду. Отец уговаривал, ругался и угрожал, но я стоял на своем. Он сказал, что школа надоест мне за месяц, и я ее брошу. Я принес клятву, которую предпочел бы забыть, что продержусь там год, выучусь читать и писать. Отцу была ненавистна сама мысль о грамоте, он говорил, что чтение отнимает у людей душу. Кроме того, он считал, что имеет право на каждое пенни из моего жалованья, и хотя в хорошем настроении мог купить мне немало эля, двух пенсов в неделю на учебу ему было жаль. И все же в школу я пошел. Там все оказалось совсем не так, как я думал. Девочки сидели по одну сторону, а мальчики – по другую, так что мне не довелось сидеть рядом с Нелли. Она тоже училась в первом классе; меня поместили с маленькими неуклюжими существами, которые едва могли самостоятельно бегать. Учитель сидел посередине и довольно строго за нами следил. Но я мог видеть Нелли и слышать, как она читает свою главу; и даже когда там встречался длинный список трудных имен, которые учитель так любил давать ей, чтобы продемонстрировать, как хорошо она справляется с ними без словаря, я думал, что ее голос звучит как самая красивая музыка. Иногда она читала и другие вещи. Не знаю, правду или вымысел, но я прислушивался к ее чтению и постепенно начал размышлять. Помню, что впервые в жизни обратился к ней на выходе из школы с вопросом: кто этот Отче, которого она упоминала? Потому что на словах «Отче наш» ее голос приглушался до тихого благоговения, которое впечатляло меня больше, чем любая громкая декламация, – таким любящим и нежным казался. Когда я спросил ее об этом, она сперва потрясенно взглянула на меня большими голубыми глазами, а потом, словно смягчившись от жалости и печали, промолвила тем же шепотом, которым читала эти самые слова:

– Господь. Ты разве не знаешь?

– Господь?

– Да, Бог, о котором говорит моя бабушка.

– Расскажи и мне, пожалуйста!

И мы уселись на изгородь, она на жердочку повыше; я смотрел на нее, а она излагала мне все святые тексты, которым ее научила бабушка, толкуя все, что можно было объяснить о Всемогущем. Я слушал молча, потому что и вправду был до крайности изумлен. Она знала в основном то, что вызубрила наизусть, слишком юная для настоящего понимания, но мы в Ланкашире говорим о Библии обыденным языком, и тексты показались мне очень понятными. Я встал, ошеломленный и подавленный, собрался было молча уйти, но вспомнил о манерах, обернулся и сказал (впервые в жизни, как помню):

– Спасибо. Этот день стал для меня поистине великим, во многих отношениях.

Я всегда был из тех, кто, поставив себе цель, уже не отступится. И моей целью было узнать Нелли. Ни о чем другом я не помышлял, зато и остальному не придавал значения. Учитель мог меня бранить, дети – насмехаться надо мною, а я терпел все это не задумываясь. Я отучился целый год, освоил чтение и письмо – больше для того, чтобы заслужить хорошее мнение Нелли, чем из-за своей клятвы. Примерно в это же время отец совершил что-то плохое, жестокое, и ему пришлось бежать из страны. Я был рад, что он уехал, потому что никогда его не любил и хотел развязаться с нашей шайкой. Но это оказалось не так-то просто. Порядочные люди чурались меня, и только всякий сброд приветственно тянул руки. Даже к доброму отношению Нелли теперь, похоже, примешивался страх. Я был сыном Джона Миддлтона, которого, попадись он властям, повесили бы в Ланкастерском замке. Мне казалось, порой она смотрит на меня с каким-то скорбным ужасом. Другие в выражении своих чувств не ограничивались только взглядами. Сын фабричного мастера без устали пенял мне отцовским проступком, а теперь еще прилюдно обвинил его в браконьерстве, хотя уж я-то знал, сколько добрых ужинов приготовил он сам из дичи, которой его снабжали, чтобы они с отцом смотрели на наши утренние опоздания сквозь пальцы. Ясно же, каким путем такие, как мой отец, добывали дичь.

Этот парень, Дик Джексон, отравлял мне жизнь. Он был старше меня на год-другой и имел большую власть над рабочими, ибо мог доносить своему отцу что пожелает. Мне