Дом на вересковой пустоши - Элизабет Гаскелл

камин. Укутав его в свежие теплые покрывала, Сьюзен разместила его на каменных плитах перед огнем, сама села рядом, положила его голову себе на колени и принялась нежно вытирать распущенные влажные волосы, все еще вьющиеся, хотя и сменившие цвет с каштанового на стальной с тех пор, как она видела их в последний раз. Иногда она в отчаянии склонялась к его лицу, готовая принять мерцание света в камине за малейшее судорожное движение. Но тусклые неподвижные глаза леденили ей сердце. Наконец она прекратила свою деликатную заботу, но продолжала нежно поддерживать его голову. Сьюзен перебирала в уме все возможности и случайности, переплетения их жизненных нитей, легкое смещение в которых могло бы привести совсем к другому итогу. Если бы мать не запустила простуду и на нее саму не легла бы ответственность за судьбу брата, если бы лихорадка не оставила на Уилле такой грубый отпечаток… Да нет же: если бы только миссис Гейл – эта жесткая искушенная сестра – не сопровождала Майкла во время его последнего визита в «Тисовый уголок» – последнего перед этой роковой ненастной ночью – и если бы она сама услыхала крик, сорвавшийся с этих бледных мертвых губ с такой дикой, отчаянной мукой, не три часа назад! Ах! Вот бы она услыхала его раньше, его можно было бы спасти до того, как один слепой неверный шаг низверг его со скалы! Перебирая эту утомительную вереницу упущенных возможностей, Сьюзен познала силу слов Пегги. Жизнь коротка, стоит обернуться и посмотреть назад. Кажется, только вчера вся ее любовь была излита и растрачена впустую. Прошедшие годы – долгие монотонные годы, преждевременно превратившие ее в старуху, – были только сном.

Работники, пришедшие на рассвете зимнего дня, удивились, заметив свет в низком кухонном окне. Они постучали и, услышав горестный ответ, вошли, опасаясь, что с хозяйкой что-то стряслось. В качестве объяснений им было сказано следующее:

– Это Майкл Херст. Его застигла буря, и он упал с Вороньей скалы. Где живет его жена Элинор?

Никто, кроме Сьюзен, не знал, как Майкл Херст попал в «Тисовый уголок». Все думали, что он сам добрел туда, с некой рвущей его изнутри болью, по капле выдавливавшей последние минуты его жизни. Они не смогли бы поверить в нечеловеческие усилия, которые потребовались, чтобы сперва найти его, а затем притащить на ферму. Об этом знала только Сьюзен.

Она оставила его на попечении слуг, вышла и оседлала лошадь. Там, где ветер сметал снег на одну сторону и дорога была чистой и голой, она ехала быстро; где скапливались мягкие, обманчивые кучи – спешивалась и вела лошадь за собой, преодолевая глубокие сугробы с яростной энергией, пока боль подгоняла ее вперед острыми, вонзавшимися в сердце шпорами.

Серый и мрачный зимний полдень казался темнее, чем даже самая глубокая летняя ночь; блеклый пурпур неба нависал над белой землей, когда Сьюзен подъезжала к месту, где Майкл Херст обитал при жизни. Это был небольшой фермерский дом, неряшливый снаружи и не особо ухоженный внутри. Красотка Нелли Хебтуэйт была вполне спокойна, ее нежное лицо никогда не искажалось от долгих переживаний. Пусть даже его выражение было жалобным и печальным, но мягкие светлые волосы едва ли тронула седина, нежно-розовый румянец еще покрывал ее щеки, хотя и не такой яркий, как в юности; время не затронуло ни ее прямой нос, ни маленький рот. Даже в этот момент Сьюзен чувствовала контраст между собой и ею. Она знала, что ее собственная кожа обветрилась, потемнела, изборождена морщинами, что у нее не хватает зубов, а волосы – седые и нечесаные. А ведь она была всего на пару лет старше Нелли – в молодости о такой разнице вообще забываешь. Нелли дивилась на странную всадницу, которая, явно страдая от одышки, остановила свою лошадь у ее двери, отказываясь войти.

– Где Майкл Херст? – наконец спросила Сьюзен.

– Ну, точно не скажу. Ждали его вчера вечером – поехал взглянуть на трактир в Ульверстоне, который вроде как сдают в аренду. А раз уж наша ферма несет одни убытки, мы подумали…

– Так значит, вчера он домой не вернулся? – не то вопросительно, не то утвердительно перебила Сьюзен, словно впуская первый тоненький лучик ужасного осознания, прежде чем полностью распахнуть дверь его губительному жару.

– Нет! Небось заночевал где-то в Ульверстоне. Хотя мог бы и поторопиться, а то мне со скотом и подсобить-то некому, кроме малыша Томми. Дела-то у нас идут неважно, так что слуг больше не держим… Но вы вся дрожите, сударыня! Заходите-ка в дом, выпейте чего-нибудь теплого, а ваша лошадка пока отдохнет. Вон там, слева от вас конюшня.

Сьюзен отвела свою лошадь, ослабила подпруги и протерла ее пучком соломы. Затем оглянулась в поисках сена, но корма было мало, в конюшне пахло сыростью и запустением. Она вернулась к дому, радуясь этой отсрочке, взяла пару лепешек и размяла их в ведре с теплой водой. Каждую минуту она оттягивала разговор и с каждой минутой все больше боялась того, что ей предстоит. Дело, похоже, займет больше времени, чем она предполагала. Сьюзен сняла седло и обняла лошадь, которая вдруг показалась ей лучшим другом. Она прижалась щекой к лошадиной шее и замерла, прежде чем окончательно пойти в дом.

Элинор принесла одно из своих платьев, согретое у камина, и приготовила незваной гостье горячего чая. Сьюзен еле выносила эти мелкие знаки внимания, они душили ее. И все же она так промокла и ослабла от усталости и волнения, что не могла противиться ни голосом, ни жестом. Двое детей неловко стояли рядом, озадаченные происходящим, да и сама Элинор желала бы узнать, кто она, ее странная гостья.

– Меня зовут Сьюзен Диксон. Он что-нибудь говорил вам обо мне?

Нелли покраснела и отвела взгляд.

– Нет, он никогда не упоминал вашего имени, но я слышала о вас от других.

Это молчаливое уважение теперь бальзамом пролилось на душу Сьюзен, и она запоздало ощутила его благотворное воздействие.

– Майкл в моем доме, – решительно заявила Сьюзен, вознамерившись без колебаний сказать самое худшее, какую бы боль это ни причинило.

– Где? В «Тисовом уголке»? Как он там оказался? – Удивление Элинор сменилось ревностью. – Он что, искал у вас убежища от надвигающейся бури? Между вами что-то есть? Говорите правду!

– Он не искал у меня убежища. Он нашел его у Господа.

– О! У Господа! Господь прибрал его! – вскрикнула Элинор, вдруг все поняв по горестному взгляду печальных глаз. Ее крики разнеслись по дому, смешавшись с пронзительным детским ревом и воплями: «Папочка! Папочка!» – которые