Дом на вересковой пустоши - Элизабет Гаскелл

казалось, что она могла бы сейчас пройти мимо него на улице, неузнанная и не узнав. Она могла бы не распознать его телесную оболочку, но непременно всем своим существом почувствовала бы его душу. Он бы не разминулся с ней незамеченным.

То немногое, что было известно о Майкле, говорило о его нравственном падении. Он пил – не в заведенное время, когда не было другого занятия, а постоянно, будь то сев или жатва. Все его дети заболели одновременно: один умер, остальные выздоровели, но остались слабыми и болезненными созданиями. Люди не осмеливались заговорить со Сьюзен о ее бывшем возлюбленном напрямую: многие вообще старались не упоминать при ней его имя, – но кое-кому было все равно, а иные попросту не догадывались об ушедших временах. Сьюзен слышала каждое слово, каждый связанный с ним шепот и звук, но ее взгляд не менялся и ни один мускул не вздрагивал на лице.

Поздним ноябрьским вечером она сидела у огня. Кроме нее, в доме не было ни души – с момента смерти Уилли некому было составить ей компанию. Работники заготовили корм для скота и давно разошлись по домам. Вокруг теплого очага стрекотали сверчки, часы тикали в том особом ритме, который Сьюзен помнила с детства: с тех пор и по сей день он почему-то странным образом ассоциировался у нее с диалогом матери и ребенка – сначала громкий «тик», а следом – слабый и резкий «так».

День выдался пронзительно-холодным. Небосвод нависал свинцовым куполом. Черная земля была скована инеем под жестоким восточным ветром. С наступлением темноты ветер стих, и опытные в вопросах погоды старики предрекали снегопад. Окружавшую Сьюзен тишину вдруг нарушили какие-то звуки – совсем иного рода, нежели бушевавший прежде восточный ветер. Тогда они были резкими и пронзительными, теперь же походили на глухое отдаленное рычание, по-своему мелодичное, но таившее в себе странную угрозу. Сьюзен подошла к окну и отдернула занавесочку. Мир побелел: воздух залепил тяжелый, стремительно падавший снег. Сейчас он спускался ровно, но Сьюзен знала, что далекие звуки в ложбинах и оврагах между холмами предвещают порывистый ветер и еще более жестокую бурю. Она подумала об овцах: все ли загнаны? – о новорожденном теленке: в тепле ли он? Прежде чем сугробы станут чересчур глубокими и она не сможет сквозь них пробраться (а к утру, по ее прикидкам, наметет футов шесть-семь), надо пойти проверить животных. Взяв фонарь, Сьюзен повязала голову шалью и вышла на двор. Убедившись, что животные в безопасности, она уже возвращалась к дому, когда в порыве ветра, будто в вое призрака – ибо звук, казалось, исходил скорее с небес, чем от некоего земного существа, – уловила голос, полный боли. Слов не разобрать – можно было подумать, что хищная птица попала в ледяной вихрь, и тот яростно терзал ее, разрывая на куски. И еще раз, где-то наверху! Сьюзен опустила фонарь и громко крикнула в ответ – инстинктивно, ведь если существо не было человеком, как ей думалось всего миг назад, отвечать не имело смысла. Ее голос, подхваченный деспотичным ветром, унесло прочь, в обратную сторону от того места, откуда исходил мучительный зов. Она прислушалась – тишина, затем в воздухе снова раздался, как она теперь была уверена, человеческий вопль. Сьюзен вошла в дом, подбросила торфа и дров в огонь, который из-за ее небрежности почти погас. Заправив в фонарь новую свечу, Сьюзен вместо шали укуталась в плед и, закрыв дверь на засов, снова вышла наружу. И когда она различила в воздухе первые предвестники нарастающей бури, ей показалось, что она слышит: «Боже! Помоги!» Сьюзен пошла на звук: если это и впрямь были членораздельные слова, они исходили от скалы не более чем в четверти мили от «Тисового уголка», но добраться на крутой склон можно было только кружным путем. И она побрела туда, бросая вызов ветру и снегу, ведомая то терновником, то – старым потрескавшимся дубом, чьи контуры смутно вырисовывались под шапками снега. Временами она останавливалась и слушала, но не было больше ни слова, ни звука, пока под самой скалой, вокруг которой она петляла, там, где кусты сплелись теснее всего, не раздался стон. Сьюзен бросилась вниз, прямо в заросли – сплошь занесенные и казавшиеся снежной равниной с возвышенности, где она стояла перед этим, – ломая ветки, спотыкаясь, ударяясь, продираясь сквозь кусты. Фонарь она держала в зубах, а сама расчищала себе путь головой и руками, не чувствуя царапин и ушибов. Карабкаясь по неровной заснеженной земле, спотыкаясь о спутавшиеся за годы сорняки и колючки, она вдруг ощутила под ногой что-то странно мягкое и податливое и опустила фонарь – на земле лицом вниз лежал мужчина, почти засыпанный быстро прибывавшим снегом. Должно быть, он упал со скалы, когда пытался спуститься по крутому скользкому склону, не ведая о кружной тропе. Кто знает? Думать было некогда. Сьюзен подняла его, напрягая все жилы. Он не подавал признаков жизни, и тем не менее надежда не угасла: мужчина был еще теплым. Она обвязала его пледом, а фонарь прикрепила к шнурку своего фартука. Вцепившись в тяжелое тело, Сьюзен наполовину несла, наполовину волокла его по земле – что значит пара синяков в сравнении с драгоценной жизнью? Она протащила его через заросли и вниз по тропинке, на мгновение остановилась перевести дух и вновь, словно гонимая фуриями, устремилась вперед с почти нечеловеческой силой. Обхватив мужчину за талию и прислонив неподвижное тело к дверному косяку, попыталась отворить засов и невольно вздрогнула. Ее охватил жуткий страх – что, если, когда придут утром на ферму, работники найдут ее мертвой, погребенной под снегом на самом пороге дома? Этот ужас заставил ее предпринять последнее усилие – и вместе со своей ношей она оказалась в теплом уюте кухни. Сьюзен взвалила несчастного на скамью и осела на пол рядом. Сколько времени пробыла без чувств, она не знала, но судя по огню, который все еще угрюмо тлел красными угольками, когда она пришла в себя, – недолго. Сьюзен зажгла свечу и склонилась над пострадавшим, чтобы понять, жив он или нет. Она долго стояла, не сводя от него взгляда. Мужчина умер, никаких сомнений. Его открытые невидящие глаза были обращены к ней. Каменной неумолимости смерти не под силу было бы сломить дух Сьюзен. Но как же горько и горестно было опознать в погибшем Майкла Херста!

Она понимала, что он мертв, но еще какое-то время отказывалась в это поверить. Дрожащими руками она сняла с него промокшую куртку, принесла одеяло со своей кровати, затопила