Дом на вересковой пустоши - Элизабет Гаскелл

на пустынной дороге могли слышать по ночам стук опрокидываемой мебели, удары и крики, как будто внутри уединенного фермерского дома буйствовал демон, хотя припадки бешенства обычно случались по ночам. И что бы там ни происходило, к утру Сьюзен устраняла и вычищала все следы ненормального поведения. Ибо больше всего на свете она боялась, как бы кто не узнал, какая опасность ей порой грозит, и не возомнил себя вправе лишить брата ее заботы. Сама мысль, что она за него в ответе, с годами лишь окрепла, впечаталась в ее сознание как цель, ради которой она жила. Принесенная жертва делала эту цель еще драгоценнее. К тому же Сьюзен отделяла образ кроткого, ласкового, нескладного Уилла от ужаса, который внушал ей овладевавший им демон. Первый был ее плотью и кровью, сыном их покойной матери; второй – неким извергом, пришедшим мучить и терзать существо, которое она так любила. Она верила, что ведет борьбу за брата, удерживая его неистовые руки, связывая, когда могла, эти вздымавшиеся, буйные конечности, склонные крушить все вокруг. В то время, пока она смиряла брата хитростью или силой, Сьюзен говорила с ним жалостливым шепотом или тихонько кляла его захватчика и безжалостного врага. К утру припадок стихал, и брат погружался в сон (возможно лишь для того, чтобы пробудиться с новой злобой и свежими силами). Стоило ему угомониться, она выходила глотнуть свежего воздуха и выплеснуть свое нестерпимое горе, поплакать и что-то побормотать себе под нос. С утра пораньше работники издали видели эту скорбь и считали Сьюзен Диксон такой же помешанной, как и ее брат полудурок, из-за которого об этих краях ходила дурная слава. Однако стоило кому-то заглянуть в «Тисовый уголок» позже днем, он заставал Сьюзен Диксон холодной, спокойной и собранной; ее манера была отрывистой, а ум – острым.

Однажды приступ ярости продлился дольше обычного. Силы Сьюзен, как душевные, так и физические, были на пределе; она истово молилась, чтобы все это так или иначе закончилось, прежде чем она тоже сойдет с ума, или, что еще хуже, ей придется предать цель своей жизни и отправить Уилли в психиатрическую лечебницу. После той самой молитвы (как она суеверно полагала впоследствии) Уилли успокоился, затем сник и, наконец, умер – по сути, от физического истощения.

Но на смертном одре он стал так кроток и нежен, такие удивительно детские проблески былого разума мелькали на лице его уже после того, как он утратил способность издавать однообразные нечленораздельные звуки, что Сьюзен ощутила к нему более сильную нежность, чем когда-либо прежде. У нее был хотя бы этот дурачок, что любил ее немой, тоскливой, животной привязанностью, хотя бы одно существо, которое смотрело на нее с мольбой в глазах и просило защиты от коварного врага, стоявшего на пороге, но она знала, что смерть для него не противник, а верный друг, готовый возвратить свет и ясность его бедному затуманенному разуму. Это для Сьюзен смерть была врагом, ибо ей придется жить дальше, а после смерти Уилли ее некому любить, но что еще хуже, на земле не осталось никого, кого могла бы любить она сама.

Теперь вы знаете, почему ни один случайный приезжий не мог упросить ее принять его на постой, ни один усталый путник не мог разжалобить настолько, чтобы она позволила ему отдохнуть и подкрепиться; почему долгая привычка к уединению сделала ее угрюмой, а забота о чужих интересах превратила в скрягу.

Но в драме ее жизни был еще и третий акт.

Глава 5

Несмотря на пророчество Пегги, что жизнь пролетит незаметно, время тянулось утомительно долго, пока годы медленно раскручивали свою монотонную спираль. Конечно, Сьюзен могла бы все изменить, но ей было все равно. И дело не только в безразличии, которое всего лишь подразумевает определенную степень инерции, которую нужно преодолеть, чтобы достигнуть какой-то цели, но и в том, что цель как таковая, по-видимому, была не столь значительна, чтобы пробудить нужную энергию. Напротив, Сьюзен старалась избегать любого разнообразия. Она испытывала болезненный страх перед новыми лицами, коренившийся в давнишнем желании сохранить в глубокой тайне состояние покойного бедняжки Уилли. Она презирала новые обычаи – и к тому же старые методы так хорошо работали под ее деятельным управлением и бдительным взором, что трудно было представить, какие улучшения можно ей предложить. Она регулярно появлялась на рынке в Конистоне с лучшим маслом и самыми ранними цыплятами – обычными товарами, которыми торговала каждая фермерская жена. Однако, покончив с женскими делами, Сьюзен обращалась к мужским. Во всей округе было не сыскать лучшего знатока лошадей и коров. Даже йоркширские породы вряд ли могли тягаться с ее скотом. Ее зерно было добротным и чистым, картофель – в доброй сохранности до самой весны. Начали поговаривать о сокровищах, якобы припрятанных у Сьюзен Диксон. И вот один молодой лоботряс, фермерский сынок, взялся ухаживать за сорокалетней женщиной, которая выглядела на все пятьдесят пять. Он попытался выслужиться и открыл перед ней калитку на подъездную дорожку, когда Сьюзен ехала верхом на неоседланной лошади, купленной всего с час назад. Она обогнала его, не приняв эту любезность, но вновь сесть на лошадь оказалось не так-то просто: она и пытаться не стала – просто пошла пешком, а молодой человек – рядом с ней, пользуясь случаем, который, как он напрасно полагал, был предоставлен ему сознательно. На подходе к «Тисовому уголку» он осмелился намекнуть – довольно туманно и неуклюже, – что хотел бы составить ей компанию. Сьюзен обернулась и холодно попросила его объясниться. Мысль о предполагаемом богатстве придала ему смелости, и он повторно высказал свое желание, на этот раз достаточно прямо. К его изумлению, ответом послужила серия энергичных охаживаний по спине гибким ореховым прутом.

– Вот тебе урок! – задыхаясь воскликнула Сьюзен. – Как смеешь ты насмехаться над честной женщиной, которая тебе в матери годится? Только сунься к дому – у нас есть отличный прудок для лошадей и два здоровяка, которые будут не прочь поразвлечься, макнув тебя туда головой. Пошел вон!

И она отправилась в свои владения, ни разу не оглянувшись, чтобы посмотреть, выполнил ли он ее команду.

Имя Майкла Херста она иной раз не слышала года по три-четыре. В такие времена Сьюзен гадала, жив ли он вообще. Зимними вечерами она подолгу сидела у догоравших углей камина, припоминая сцены из своей юности, пытаясь воскресить в памяти живые образы тех, кого она тогда знала, особенно Майкла. Так много лет уже утекло – ей