Дом на вересковой пустоши - Элизабет Гаскелл

богатству, он бы скорее выбрал Элинор. Временами он считал Сьюзен истинной мегерой и, вспоминая об их взаимоотношениях, гораздо чаще обращался к ее довольно вспыльчивому нраву, чем к великодушной любящей натуре.

И вот она стоит перед ним: глаза опухли от слез, одежда покрыта пылью и местами порвана от неукротимого бега через заросли. Она не произвела благоприятного впечатления на нарядную миссис Гейл, одетую в лучшее шелковое платье и потому необычайно восприимчивую к внешнему виду окружающих. Манеры Сьюзен тоже не отличались ни любезностью, ни приветливостью. Чему удивляться: она прекрасно помнила, сколько они с Майклом наговорили друг другу в последний раз. Что до раскаяния, оно угасло в череде ежедневных разочарований всех этих томительных недель.

Тем не менее девушка проявила гостеприимство: велела Пегги поспешить с чайником и занялась чашками в надежде, что присутствие чужого человека в лице миссис Гейл предотвратит незамедлительное возвращение к теме, которая, по ее мнению, должна была волновать Майкла не менее, чем ее саму. Однако миссис Гейл мало заботилась о деликатности. Она пришла уже настроенной на разговор и намеревалась образумить девушку. К чему терять время? Брат и сестра заранее обговаривали, что она затронет эту тему после того, как он выйдет во двор, но женщина была так уверена в непогрешимости своих аргументов, так стремилась как можно скорее одержать победу, что обрушила на Сьюзен целый град веских доводов. Та долгое время ничего не отвечала, крайне возмущенная вмешательством постороннего в глубоко личное и постыдное семейное горе. Миссис Гейл решила, что она готова уступить, и стала выражать свое мнение еще безжалостнее. Даже Майкл поморщился из сочувствия к Сьюзен, удивляясь ее молчанию. Он скрылся в тени, надеясь, что сестра все же добьется своего, однако его раздражала такая категоричность.

Вдруг Сьюзен оторвалась от своего занятия, которым, казалось, была поглощена, и обратилась к нему тихим дрожащим голосом, который тем не менее привел в трепет собеседников, несмотря на всю их черствость.

– Майкл Херст! Как думаешь, твоя сестра говорит правду?

Обе женщины обернулись к нему, ожидая ответа. Миссис Гейл смотрела безмятежно: ведь она лишь повторила те слова, какими они с братом обменялись ранее, использовала те доводы, которые высказал он сам. Сьюзен же, напротив, считала его ответ решением своей судьбы. И во мраке ее глаз можно было прочесть больше отчаяния, чем надежды.

Он заерзал и попытался выкрутиться.

– Что именно? Моя сестра много чего наговорила.

– Я спрашиваю тебя, – сказала Сьюзен, стараясь кристально ясно сформулировать свою мысль и четко выговаривая каждое слово, – готов ли ты, зная о тяжком недуге Уилла, разделить со мной заботу о нем, как я обещала матери у ее смертного одра? Это означает, что я никуда его не отпущу и сделаю все, что в моих силах, чтобы он жил счастливо. Если ты готов помочь мне, я стану твоей женой, если нет – никогда не выйду замуж.

– Но он может быть опасен, натворить бед! Сьюзен, его присутствие для тебя – мучение, а не радость.

– Я прошу сказать «да» или «нет», – напирала она, и в ее тоне слышалось легкое презрение к тому, что Майкл уклонился от ответа. Он услышал это и почувствовал себя уязвленным.

– Я уже ответил на твой вопрос, когда был здесь в прошлый раз. Я сказал, что не буду жить с идиотом, хватит, так что у тебя есть мой ответ.

– Да, – сказала Сьюзен и глубоко вздохнула.

– Ну же, – вставила миссис Гейл, ободренная этим вздохом. – Можно подумать, ты не любишь Майкла, Сьюзен, раз так упорно отказываешься принять решение, от которого, я уверена, мальчику будет только лучше.

– О! Она меня не любит! – воскликнул Майкл. – И, видимо, никогда не любила!

– Вот как? – спросила Сьюзен, и в ее глазах сверкнули молнии. Она тут же вышла из комнаты и отправила Пегги разлить гостям чай. Прихватив Уилла, который слонялся по кухне, девушка поднялась с ним наверх и заперлась на засов, прижимая мальчика к груди и почти не дыша, не издавая ни звука, чтобы не спровоцировать его на вой и крики, которые могли услышать внизу, – этого бы она точно не вынесла.

В дверь постучала Пегги.

– Он хочет с тобой попрощаться.

– Я не спущусь. О, Пегги, пусть они уйдут!

Это была ее единственная мольба о сочувствии, и старая служанка все поняла. Ей удалось спровадить незваных гостей – не слишком вежливо, как потом говорили.

– Вот и катитесь, – пробормотала Пегги, мрачно глядя им вслед. – Скатертью дорожка!

И она вернулась в дом, намереваясь хоть немного накормить хозяйку после тяжелого дня на рынке и еще более тяжелого вечера. Однако, пройдя через пустой дом и презрительно скривившись при виде пустых чашек и остатков еды, она обнаружила на кухне Сьюзен – в фартуке и с закатанными рукавами. Девушка занялась приготовлением лепешек – одной из самых жарких и трудоемких женских обязанностей в Долине. Сьюзен посмотрела было Пегги в лицо, а потом отвела взгляд, не в силах вынести искреннего сочувствия. Ее щеки пылали, глаза были сухими и словно горели огнем.

– Где доска, Пегги? Нужно напечь лепешек – думаю, я смогу разделаться с ними сегодня вечером.

Голос ее был резким и жестким, а движения – порывистыми и неловкими.

Пегги молча принесла ей все необходимое. Сьюзен яростно раскатывала тесто, склонившись над столом так, что казалась полностью поглощенной своим занятием, когда с удивлением почувствовала, как что-то касается ее губ (даже не сразу поняла что). Это была чашка с чаем, слегка подслащенным и остуженным, которую приготовила и подала ей верная старушка. Сьюзен отстранила чашку и посмотрела Пегги в глаза, в то время как ее собственные наполнились слезами.

– Милая! – серьезно сказала Пегги. – Ты славно потрудилась. Потерпи, недолго осталось мучиться, скоро всему придет конец.

– Но сама-то ты дожила до старости, Пегги! – с дрожью в голосе сказала Сьюзен.

– А кажется, еще вчера я была так молода! – ответила Пегги, но тут же умолкла, вновь с нежной настойчивостью подтолкнув чашку к сухим, томимым жаждой губам Сьюзен.

Напившись, девушка вернулась к работе. Пегги разожгла очаг и делала что требовалось, не произнося больше ни слова. Уилли грелся у огня, испытывая физическое удовольствие от тепла (осенние вечера становились все холоднее). В тот памятный вечер они отправились спать только в час пополуночи.

Глава 4

Неистовство, с каким Сьюзен Диксон отдавалась работе, не могло длиться вечно. Оно сменялось апатией и воспоминаниями, когда она со страстным томлением думала об ушедших днях, память о которых была такой