Дом на вересковой пустоши - Элизабет Гаскелл

не всегда удавалось смолчать, когда он срамил меня грехами моего старика, и порой в приступе гнева я давал ему отпор. К несчастью, это лишь отдаляло меня от общества приличных людей, которых ужасали и шокировали исторгаемые мною проклятия – богохульства, усвоенные в детстве и прыгавшие на язык теперь, когда я предпочел бы очистить от них свою память. Дик стоял рядом и слушал все это с насмешливой понимающей улыбкой, а когда я, запыхавшись, умолкал, обессиленный всплеском страсти, он обращался к тем, чье уважение я жаждал заслужить: не правда ли, я стал достойным сыном своего отца и следую по его стопам? Но дело не только в глумливом пренебрежении к моей нелепой горячности, хотя оно составляло худшую часть его манеры держаться и вызывало мучительную ненависть, которая произрастала в моей душе, как огромные ветви над Ионой, затмевая все остальное. Вот только у пророка была милосердная тень, защита от палящего солнца, тогда как сумрак моей злобы губил во мне всякий свет.

Вот в чем он еще повинен, этот Дик Джексон. Его отец был искусным мастером и хорошим человеком. Мистер Пиль ценил его так высоко, что держал на работе, несмотря на слабеющее здоровье. И если мастер не мог прийти на фабрику из-за болезни, то поручал сыну присматривать за рабочими и доносить на них. Слишком много власти в таком юном возрасте. Теперь я говорю об этом спокойно. Что бы ни вышло из Дика Джексона, в молодости он подвергся сильным искушениям, и на них стоит делать поправку в дальнейшем. Но в то время, о котором я говорю, моя ненависть бушевала как огонь. Я считал его единственным препятствием к тому, чтобы меня приняли в общество хороших и честных людей. Я устал от преступлений и хаоса и с радостью сменил бы образ жизни, сделался трудолюбивым, трезвым, честным и благоразумным (тогда я не имел никакого представления о высшей добродетели), но Дик Джексон буквально преследовал меня своими насмешками. Ночами напролет бродил я по монастырским полям, планируя, как бы его обставить и назло ему завоевать уважение окружающих. Впервые в жизни я преклонил колени у стен старого аббатства под безмолвными звездами и, воздев руки, молился, прося у Господа дать мне сил, чтобы ему отомстить.

Я слыхал, если молиться от души, Бог даст то, о чем его просят, и расценивал это как свой шанс. Если успеха можно добиться горячностью, то никогда еще злые слова не произносились с таким пылом. Что ж, в конце концов моя молитва была услышана, а желание исполнено! В этот период я почти не видел Нелли. Ее бабушка слабела, и у нее самой было много дел по дому. Кроме того, мне думалось, я правильно истолковал ее взгляды, когда разглядел в них отвращение, и решил, так сказать, скрыться из ее поля зрения до той поры, пока не смогу встать перед людьми, расправив плечи, открыто посмотреть им в глаза, не опасаясь обвинений. Я решил, что заработать хорошую репутацию мне по силам, и сумел это сделать, однако никому, кто воспитан среди порядочных людей, кто не познал соблазна, не понять невыразимую тяжесть подобной задачи. Я не ходил в деревню по вечерам, ибо те, кто претендовал на знакомство со мной, были старыми отцовскими дружками, которые не отказались бы вовлечь сильного парня вроде меня в свои делишки, тогда как люди солидные и благонравные меня избегали, держались в стороне. Так что я сидел дома и упражнялся в чтении. Вы скажете, что мне было бы легче заработать хорошую репутацию вдали от Соули, там, где никто не знал ни меня, ни отца. Вероятно, так, но в моем представлении все выглядело несколько иначе. Кроме того, в Соули жила Нелли – как воплощение всех хороших людей, всей доброты по отношению ко мне. У нее на глазах я хотел направить свою жизнь в правильное русло и найти путь к уважению окружающих. Прошло два года. Каждый день я яростно боролся, каждый день мои усилия оказывались напрасными из-за сынка мастера, и все возвращалось на круги своя, и все, кто меня знал, считали меня лишь преступным отродьем – безрассудным дикарем, который и сам готов преступить закон. Что толку от чтения и письма? Эти навыки не брались в расчет и отвергались теми, кто вынуждал меня принять свою долю. Теперь я мог бы прочесть любую главу из Библии, а Нелли, похоже, никогда не узнает об этом. Я довольствовался своими книгами – уж они-то у меня водились. Бродячие торговцы приносили их в коробах, и я скупал что мог. У меня были «Семь паладинов» и «Путешествие Пилигрима» – обе эти истории казались мне одинаково чудесными и правдивыми. Я раздобыл «Рассказ» Джона Байрона и «Потерянный рай» Мильтона, однако мне не хватало знаний, которые помогли бы их понять. Тем не менее книги доставляли мне радость, потому что отвлекали от себя самого, заставляли забыть о моем жалком положении и хотя бы на время выбросить из головы единственную великую страсть – ненависть к Дику Джексону.

Нелли не исполнилось и семнадцати, когда умерла ее бабушка. Я стоял у дальнего края кладбища, в тени большого тиса, и наблюдал за отпеванием. К моему (как я тогда думал) стыду, эта первая в моей жизни церковная служба растрогала меня до слез. Слова казались такими умиротворяющими и благостными, что мне захотелось войти в церковь, но я не осмелился, поскольку еще ни разу там не бывал. Приходская церковь находилась в Болтоне – достаточно далеко, чтобы служить оправданием тем, кто не хотел ее посещать. Я слышал рыдания Нелли, заполнявшие каждую паузу в словах священника, и каждый ее всхлип пронзал мне сердце. По пути с кладбища она прошла мимо – так близко, что я мог бы ее коснуться, – но не подняла головы, а я не решился заговорить. И вот вопрос: что с ней будет? Неужто ей придется самой зарабатывать на жизнь – наняться служанкой на ферму или пойти на фабрику? Я знал, что представляет собой и то и другое, а потому опасался за нее. Жалованье позволяло мне жениться когда захочу, но ни одну женщину, кроме Нелли, не видел я своей женой. Но сейчас я не готов был сделать ей предложение, хотя и мог: репутация моя еще не достигла того уровня, какой, в моем понимании, приличествует мужу Нелли. Вот когда обо мне начнут хорошо отзываться, я отважусь сделать первый шаг, а до тех пор буду молчать. Я