Наша кровь - Хесус Лара

class="p1">Единственно, что батраки ценили в генерале, это его неприязнь к управляющим. Он обходился одними надсмотрщиками, которые знали толк в полевых работах и рьяно защищали интересы помещика. Однако надсмотрщики никогда не бывали такими беспощадными и алчными, как управляющие. А с непомерной требовательностью генерала в работе и его крутым нравом индейцы кое-как мирились. В дни наездов генерал обращался с ними, как с солдатами, поддерживая в имении казарменную дисциплину и заставляя батраков работать от зари до зари. Генерал не брезговал даже бичом, сажал провинившихся в карцер или заставлял стоять всю ночь напролет. Зато в остальные дни крестьяне пользовались относительной свободой и лишь старались не прогневить надсмотрщиков; с наступлением ночи они чувствовали себя совсем свободно. Таким образом, жизнь здесь стала более сносной, чем во времена Сетины.

Туми служил у генерала Кастильехо в течение ряда лет. Он не выделялся среди других, если не считать могучего сложения и того усердия, с каким он выполнял порученную работу. Впрочем, это не помешало ему, подобно другим, познакомиться и с бичом хозяина, и с ночным стоянием, и с карцером. Чтобы подвергнуться каре, особой вины не требовалось. Хозяин зорко следил за каждым движением батраков. Стоило лишь на миг отвлечься или немного отстать от других, как на провинившегося тут же обрушивался бич. Малейший промах, малейшая неточность в исполнении повседневных обязанностей или приказаний генерала служили поводом к наказанию. Туми тоже случалось попадать впросак. Однажды во время окучивания кукурузы он вдруг уставился на шрамы генерала, огромные, глубокие шрамы, покрывавшие половину его лица. Стоял очень ветреный и солнечный день. Лицо генерала было освещено ярким солнцем, тучи пыли поднимались с земли, и генерал то и дело корчил такие смешные гримасы, что Туми не мог удержаться от смеха. На беду генерал в этот миг посмотрел в его сторону. Он не сказал ни слова, но ночью надсмотрщики стащили Туми с постели — ни дать ни взять казарма — и поволокли в усадьбу, где беднягу заставили простоять почти до утра. В другой раз чича, купленная им в деревне, пришлась генералу не по вкусу, заплатил тремя ночами карцера, кишевшего клопами и тараканами.

И все же Туми не мог пожаловаться на свою судьбу. Он жил, пожалуй, даже лучше других. Клочок земли, доставшийся жене в наследство, служил семье немалым подспорьем. К тому же Фортуна не сидела сложа руки, она пряла, ткала, разводила кроликов и кур, замешивала кукурузную муку для кабачка, где торговали чичей. А то отправлялась в город на ярмарку продать шерсть, яйца, пару кроликов или кур. К вечеру она возвращалась домой с одеждой и лакомствами для детей. Такие дни были поистине замечательными: отец с утра шел на работу, а дети, оставшись одни в доме, веселились, не зная удержу. Они лазали на деревья, срываясь, падали с веток, прыгали через плетень, дрались, носились по дорогам, плескались в лужах — словом, развлекались как могли. Проголодавшись, они заглядывали в чугунок и находили там еду, оставленную матерью. Потом снова принимались за игру. Но под вечер их охватывало беспокойство. Вот-вот придет мать, и тут ей разом бросится в глаза разбитый кувшин и сломанная ветка персикового дерева, да и цыплят она не досчитается. Конечно, можно соврать, будто цыпленка унес орел, но как быть с кувшином? Обычно мать возвращалась с большим мешком за плечами. Если, по счастью, отец приходил раньше или вместе с ней, он старался смягчить гнев матери и спасти детей от порки; во всяком случае, в его присутствии им не так доставалось. За наказанием следовала награда. Мать развязывала мешок и вытаскивала витую булку, облитую глазурью, инжир, бананы и прочие сладости. Да, такие дни были для ребятишек настоящим праздником.

Так жил Туми с женой и детьми, пока во время одного карнавала не стряслась беда. Год выдался удачный, дожди выпадали часто и ко времени, урожай обещал быть на славу. Люди воспряли духом и решили на радостях как следует повеселиться. Даже хозяин и тот против ожидания расщедрился на целый мешок кукурузы, чтобы угостить работников чичей. На этом карнавале батраки в первый и последний раз получили чичу в усадьбе генерала. Может, это было бы и не в последний раз, не случись одна история, в сущности безобидная, но закончившаяся весьма печально.

Туми уже давно не ходил на карнавалы. В праздники он усердно работал на арендованном участке и на своем клочке земли. Но в тот год родственники и друзья уговорили его принять участие в общем веселье. Собиралась компания семейных людей. Компания спокойная, серьезная, отнюдь не помышлявшая распевать песни. Все шло гладко, пока крестьяне не очутились в усадьбе. К этому времени все уже изрядно выпили и кое-кто был пьян. Генерал, усевшись во дворе в тени акаций, тоже пил в кругу семьи и друзей. Раздались песни, пошла по кругу чарка. Кому-то из индейцев взбрело на ум затянуть куплет, который он слышал несколько лет назад в деревне. Певец и не подозревал, что содержание песни может быть оскорбительно; правда, речь шла о генерале, но в голове крестьянина шумело от выпитой чичи, а в песне, право же, не было ничего худого.

Явился генерал —

Грудь в золоте медалей,

А на лице печать

От жениной ладони.

Все с восторгом подхватили. Слушатели дружно смеялись и хлопали. Певцы не заметили, как исказилось лицо генерала, они радовались, что потешили гостей, и, когда одна из сеньорит попросила повторить куплет, охотно исполнили ее просьбу. Ту же песню они распевали и в других домах.

Туми отнюдь не был зачинщиком в этом деле. Песню он знал и прежде, но запамятовал, а услышав ее вновь, подхватил без всякого злого умысла.

Компания гуляла до поздней ночи, распевая песни и подкрепляясь чичей. На другой день понго рассказывал, что генерал поссорился со своими гостями и тем пришлось в полночь укатить домой на своих автомобилях. Причиной скандала послужила злополучная песня. По словам слуги, генерал рано утром ушел в город, пообещав вернуться в полдень.

Компания друзей ходила из дома в дом. Хозяева разрешают индейцам гулять по праздникам два дня подряд. Разумеется, лишь в конце недели, чтобы полевые работы не пострадали. На второй день праздника, в воскресенье, «генеральский» куплет повторялся сотни раз, и не только компанией Туми, но почти всей деревней. Уж очень он пришелся по душе крестьянам.

В понедельник утром, с первым криком петуха, когда Туми, не протрезвившись как следует,