Дом на вересковой пустоши - Элизабет Гаскелл

от этой идеи. Фрэнк чрезвычайно разозлился на себя за то, что внезапно испытал отвращение к профессии юриста всего лишь из-за одного ее представителя, который принизил и опозорил ее, вместо того чтобы взглянуть на нее как на благородное и очень нужное дело, если им занимаются люди высокоморальные и чистые душой. Порывисто поднявшись со своего места, Фрэнк вышел из гостиной.

Девушки сидели у камина с незажженными свечами на столе и говорили, как ему показалось, о его матери, но, увидев его, тотчас же поднялись со своих мест и сменили тему разговора. Эрминия подошла к фортепьяно и под собственный аккомпанемент принялась петь новые французские песни. Фрэнк был мрачен и молчалив, но когда зазвучала более торжественная музыка, его настроение слегка изменилось, и он был несказанно очарован бесхитростным и искренним восхищением, написанным на лице Мэгги, ничуть не завидовавшей успехам его кузины, и если одна представлялась ему совершенным произведением изящного искусства, то вторая была изысканным творением природы. Когда он смотрел на Мэгги и думал о доме на вересковой пустоши, которого она почти никогда не покидала, смысл загадочно прекрасных строк из стихотворения Вордсворта[3] вдруг стал для него предельно ясен:

Прильнув к таящей чудеса земле,

Увидев, как танцует ручеек,

Неся с собой прохладу,

Она узрела в этих водах красоту И обрела в журчанье их отраду.

А тем временем мистер Бакстон, оставшийся в столовой наедине с Эдвардом, всерьез заинтересовался запутанными делами, с которыми тому приходилось сталкиваться. Они напоминали ему карточные фокусы. Одно быстрое движение рукой, и из колоды совершенно разрозненных карт появлялась нужная. Эдвард изложил свое дело, в котором, казалось бы, не было ни малейшей лазейки для оглашения желаемого вердикта, но благодаря некоторым ухищрениям, он, в конце концов, добился своего. Эдвард излагал истории из жизни красочно и ярко и не скупился на эпитеты, описывая противную сторону, а потому мистер Бакстон ничуть не сомневался, что ответчик или истец (в зависимости от того, на чьей стороне выступал Эдвард) действительно был мелким мошенником или скаредным брюзгой, и радовался победе, одержанной над ним благодаря находчивости «их босса» мистера Биша.

В итоге познания Эдварда в области юриспруденции произвели на мистера Бакстона такое глубокое впечатление, что он решил спросить его совета относительно своей недвижимости в Вудчестере.

– Расположенные там коттеджи не приносят мне и четырех фунтов в год, так из этой суммы я еще должен заплатить налоги. Есть ли хоть какая-то возможность их продать? Боюсь, Даути-стрит не слишком благополучный район.

– Это еще мягко сказано, – тотчас же подтвердил Эдвард. – Но если вы действительно желаете от них избавиться, я попытаюсь вам помочь.

– Буду очень тебе обязан, – сказал мистер Бакстон. – Ты и впрямь окажешь мне услугу. И если действительно найдешь покупателя и сможешь с ним договориться, я бы предпочел, чтобы ты сам составил документы на передачу собственности. Это могло бы положить начало твоему собственному делу, и мне остается лишь надеяться, что эта сделка принесет тебе удачу.

Конечно же, Эдварду было под силу это провернуть, и когда они вышли из-за стола, его не покидало ощущение, что он на шаг приблизился к желанной цели, в то время как мистер Бакстон был счастлив, что смог вложить несколько фунтов в будущее достойного и удивительно умного молодого человека.

После отъезда Эдварда из дому Мэгги медленно, но верно обретала уверенность в себе. Ее рассудительность и неизменная доброжелательность не могли остаться незамеченными. Мать в определенной степени ее уважала и во многом от нее зависела, и все же чувство, которое она испытывала к дочери, вряд ли можно было назвать привязанностью, и уж, конечно, оно не шло ни в какое сравнение с той нежной любовью и невероятной гордостью, которую она испытывала к Эдварду. Когда тот время от времени приезжал на каникулы, лицо матери озарялось счастьем, и она окружала его заботой и лаской, но он воспринимал это как должное, а иногда и вовсе не одобрял. Когда Мэгги увидела, как брат оттолкнул руку матери, когда та, как в детстве, хотела погладить его по голове, сердце ее сжалось от тоски по этим проявлениям материнской любви, которые она сама никогда не испытывала. И она опять уходила в тень, мирясь с тем, что, пока Эдвард гостил дома, к ее мнению не прислушивались, а о желаниях не спрашивали. Временами Мэгги находила некоторые черты характера брата предосудительными и не одобряла его вспыльчивости и грубости манер, но еще большее неприятие вызывало у нее полное отсутствие у него каких бы то ни было моральных принципов. Определения «умный и сообразительный» или «тупой и скучный» заменяли у него такие понятия, как «хорошо» и «дурно», хотя сам он был недалек, скучен, туповат и слеп, чтобы постичь красоту и непреходящую мудрость простой доброты, (сам себя, конечно же, он таковым не считал).

Эрминия и Мэгги стали близкими подругами. Минни часто просила у миссис Браун позволения пригласить Мэгги в гости, но вскоре необходимость в этом отпала: девушка видела, как льстит матери ее дружба с семейством Бакстон, которой она могла похвастаться перед теми немногочисленными знакомыми, которые иногда все еще приходили к ней с визитами. Когда же Эрминия выразила желание погостить у подруги несколько дней, миссис Браун возгордилась еще больше, но так усердно готовилась к этому визиту, так суетилась, стараясь угодить гостье, что едва не слегла от усталости. И тогда Мэгги поняла, что ей придется отказать себе в удовольствии принимать подругу, поскольку ей никак не удавалось убедить мать отказаться от попыток создать такую же обстановку и изобилие, к которым Эрминия привыкла у себя дома. Хотя, как заметила Нэнси с присущей ей проницательностью, юной леди было все равно, есть на завтрак: пудинг или овсянку, – и как сервировали стол: обычными керамическими тарелками или лучшим фарфоровым сервизом. Главное для нее – быть рядом со своей дорогой Мэгги.

Закончилась весна, наступило лето. Фрэнк колесил между Кембриджем и Комбхерстом, движимый какими-то странными мотивами, в суть которых не желал вникать. Эдвард продал убыточную собственность мистера Бакстона, и тот, довольный, что получил на руки половину всей суммы (оставшаяся часть должна была выплачиваться частями), и радовавшийся частым визитам сына, приезжавшего повидаться с Эрминией, щедро вознаградил молодого юриста за услуги.

В один из невероятно жарких летних дней Мэгги, как обычно, с утра хлопотала по дому, поскольку мать или Нэнси не в силах были слишком нагружать себя работой. Прихватив старый глиняный кувшин, который был чуть