Дом на вересковой пустоши - Элизабет Гаскелл

Отец просто обезумел от горя: не мог говорить о своем почившем ангеле без рыданий, а иногда и вовсе принимался корить себя на чем белый свет стоит, тем самым нарушая спокойствие, умиротворение и святость, ассоциировавшиеся у Фрэнка с образом покойной матери. Он почти перестал говорить с отцом о постигшей их утрате, и для обоих это стало в некотором роде облегчением. И все же Фрэнку очень хотелось поговорить с кем-нибудь о матери – с кем-то, кто относился к ней с таким же спокойным благоговением и испытывал чувство исполненной доверия привязанности. Фрэнк сразу же подумал о Мэгги, с которой в последнее время почти не виделся, поскольку, когда бывал в Комбхерсте, чувствовал, что миссис Бакстон не нуждается в ее присутствии. Он тоже предпочитал не навязываться. Возможно, его мать об этом и жалела, но никогда ничего не говорила. Как многие умирающие, она, проявляя дальновидность, опасалась, что между Мэгги и ее сыном, которые так часто встречались возле ее постели, могли возникнуть чувства, способные помешать осуществлению планов и надежд ее супруга, и потому считала своим долгом не допустить этого. И все же она не могла не выразить свою благодарность Мэгги за то, что та подарила ей столько безмятежного счастья, а несколько невзначай оброненных ею фраз заставили Фрэнка уверовать, что бывшая бурая мышка станет той, кто сможет многое рассказать о последних днях жизни его матери и с кем он поговорит, не пробуждая в душе той отчаянной скорби, которая так мало перекликалась с его воспоминаниями о ней.

И вот как-то по осени Фрэнк вскочил на коня и пустил его галопом к дому миссис Браун. Воздух на вершине холма был таким неподвижным, что, казалось, вокруг не шевелилось ни одно деревце, ни одна травинка. Время от времени с дерева слетал и медленно падал на землю одинокий пожелтевший листок, но не потому, что его сорвала с ветки какая-то внешняя сила: просто завершил полный цикл своей жизни, и она в нем угасла. Фрэнк устремил взгляд на лес, простиравшийся в отдалении во всем своем оранжевом и багряном великолепии, которое свидетельствовало, однако, об увядании и смерти. Но даже если бы в его душе не поселилась печаль, в это время года во всем, что его окружало, ощущалась некая величественная торжественность, поражавшая воображение и побуждавшая предаться безмятежным размышлениям и созерцанию.

Фрэнк медленно проехал по тропинке, что вела к коттеджу, и бесшумно спешился у старой коновязи с вмурованным в серую каменную стену железным кольцом для уздечки. В распахнутые створки окна гостиной была видна склонившаяся над работой Мэгги. Заслышав шаги на выложенной плитами тропинке к дому, она вскинула голову и поднялась отворить дверь. Когда она возникла в дверном проеме и заговорила, Фрэнка поразило ее сходство со старинной картиной. Он смотрел на ее юное спокойное лицо, излучавшее необычайное умиротворение, и большие серьезные задумчивые глаза, наделявшие черты лица их обладательницы характером, которого, как можно было бы ошибочно предположить, им недоставало из-за правильности. Коричневое платье Мэгги было того самого оттенка, который привел бы художника в восхищение. Мягкие косые лучи заходящего солнца освещали ее изящную фигурку, а подернутые первым инеем виноградные лозы, увивавшие старую входную дверь, служили богатым обрамлением.

– Маме нездоровится, и она пошла прилечь. Как у тебя дела? Как поживает мистер Бакстон?

– Мы оба в порядке. Во всяком случае, когда речь заходит о здоровье. Можно войти? Я хочу поговорить с тобой, Мэгги.

Девушка распахнула дверь в небольшую гостиную, но некоторое время оба молчали, не в силах говорить о той, что была рядом и постоянно присутствовала в их мыслях. Мэгги закрыла окно, подбросила в огонь полено и опустилась на стул, но лишь когда пламя вспыхнуло в полную силу и вспышка света на мгновение рассеяла царивший в комнате полумрак, Фрэнк увидел, что щеки девушки блестят от слез. При этом голос ее звучал ровно и мягко, когда она отвечала на его вопросы. Казалось, Мэгги понимала, что именно он хочет услышать больше всего, и рассказала о последних днях жизни его матери, умолчав о том, как она хвалила ее саму (по ее мнению, это было бы дерзостью), и выказала такую неподдельную и искреннюю признательность женщине, покинувшей этот свет, что Фрэнк мог бы вечно слушать ее нежный обволакивающий голос, а ее слова стали бальзамом для его кровоточившего сердца.

Фрэнк подумал, что, возможно, столь внезапная смерть сделала жизнь матери незавершенной, что, возможно, она покинула этот свет, не успев рассказать о своих желаниях и планах, осуществить которые теперь не представлялось возможным, но вдруг обнаружил, что Мэгги стала настоящим кладезем мыслей и замыслов его матери, хоть никогда и не считала себя таковой, и если миссис Бакстон не высказывала их вслух, то девушка знала, что обо всем этом известно мистеру Бакстону или Доусону, которые настолько погрузились в свое горе, что попросту забыли их озвучить.

Мерцающий огонь в камине постепенно угас, и в гостиной сгустились вечерние сумерки, хотя сквозь распахнутую дверь сюда проникали красноватые отблески кухонной плиты, отчетливо видневшиеся на ковре и стене. Фрэнк все еще сидел, уткнувшись лицом в сложенные на столе руки, и слушал.

– Расскажи что-нибудь еще, – повторял он всякий раз, когда Мэгги замолкала.

– Думаю, больше ничего, – наконец признала девушка. – Во всяком случае, это все что мне удалось припомнить, но если придет на ум что-то еще, я непременно тебе расскажу.

– Спасибо, буду ждать.

Фрэнк некоторое время молчал, а потом опять заговорил.

– Эрминия приедет домой на Рождество и уже больше не вернется в Париж: останется жить с нами, – и я надеюсь, что вы станете добрыми подругами.

– О да! Думаю, мы уже очень сдружились. Во всяком случае, так мне казалось на прошлое Рождество, но ведь прошел уже целый год – многое могло измениться.

– Да. Вместо того чтобы вернуться домой, она отправилась в Швейцарию с мадемуазель Мишель. А теперь мне пора: отец будет ждать к ужину.

– К ужину! А я как раз собиралась предложить остаться на чай. Слышала, мама поднялась с постели, и Нэнси, как я вижу, уже все приготовила. Позволь, я сообщу о твоем визите маме: она так сочувствует вашему горю и расстроится, что не смогла с тобой повидаться, – добавила Мэгги, понизив голос, и, прежде чем Фрэнк успел ответить, взбежала по ступеням.

Вскоре спустилась миссис Браун.

– О, мистер Фрэнк! Что же вы сидите в темноте? Мэгги, тебе стоило позвонить в колокольчик, и принесли бы свечи. Очень сочувствую вам мистер Фрэнк: