Зимняя бегония. Том 3 - Шуй Жу Тянь-Эр
После этого рева Чэн Фэнтай долго ничего не отвечал. Шан Сижуй никаких слов больше не подготовил и, выпалив, что таилось у него на душе, почувствовал пустоту в груди, все его тело охватила слабость. Он поднял глаза и украдкой взглянул на Чэн Фэнтая. Тот только этого взгляда и ждал, повалил Шан Сижуя на диван, схватил и с глубокой ненавистью в голосе прошипел:
– А? Все деньги твои? И мне нос в твои дела не совать?
Шан Сижуй вдруг навалился на него всем телом, и они оба с грохотом покатились с дивана на пол, руки и ноги их перепутались между собой, настоящий кавардак. Запоздавшая кормилица, явившаяся на шум, только взглянула на них, как тотчас развернулась и ушла прочь. Кто бы из этих двоих кого ни побил, все равно один стыд да срам. Фэнъи расхохоталась, больше всего ей нравилось смотреть на драку, пусть и доставалось в этой драке ее отцу. Крепко-накрепко вцепившись друг в друга, они принялись кататься по полу. Шан Сижуй, не желая отступать, поднял еще больший шум:
– Раз кормит тебя жена, так сиди спокойно! А в мои дела лезть не смей!
Придя в неописуемую ярость, Чэн Фэнтай опустил голову и зубами вцепился в плечо Шан Сижуя. Шан Сижуй вскрикнул от неожиданности, вырвал руку и в ответ укусил Чэн Фэнтая за ухо. Зубы у актеров крепкие, к тому же никакой пощады от Шан Сижуя ждать не приходилось. Чэн Фэнтай даже шелохнуться не смел, только дернешься, как останешься без уха.
– Довольно, Шан-лаобань, – взмолился Чэн Фэнтай. Долго он не выдержал, слезы уже подступали к его глазам. – Разожмите же рот, не станем больше ссориться.
В доказательство искренности своих помыслов он первый отпустил Шан Сижуя. Чэн Фэнтай был человеком благородным, однако, к сожалению, Шан Сижуй благоразумием не отличался, как вцепился ему в ухо, так и бормотал «мы» да «мы» себе под нос. Чэн Фэнтай так и не разобрал, что он говорил, а Шан Сижуй не отпускал его добрых десять минут. Сперва Чэн Фэнтай злился, потом начал хохотать без остановки. Рассмешил его этот дурачок Шан Сижуй, ну как можно быть таким бестолковым, творить такое, он попросту сумасшедший! Стоило ему засмеяться, как Шан Сижуй понял, что получил прощение, и теперь воспользовался случаем подурачиться, замотал головой, точно пес, которому попался большой кусок свинины. Чэн Фэнтай заголосил от боли:
– Шан-лаобань! Я ошибся! Поступил опрометчиво! Нет… император, разомкните свои золотые уста, скажите что-нибудь!
Шан Сижуй сплюнул и бросил Чэн Фэнтаю:
– А извинился бы пораньше, разве дошло бы до этого? У меня от твоего свиного уха теперь челюсть ломит! Придется тебе искупить вину передо мной!
У Чэн Фэнтая занемела половина лица, все горело, уха он не чувствовал. После столь жестоких истязательств он еще и виноватым остался и теперь обязан искупить вину – кому на это пожаловаться? Смирившись со своей судьбой, он проговорил:
– Ладно-ладно, пойдем съедим что-нибудь, что умилостивит Шан-лаобаня!
Шан Сижуй смеялся во весь голос, катаясь по полу.
В ту пору по меньшей мере четыре или пять театральных трупп Бэйпина под различными благовидными предлогами приостановили выступления, заняв выжидательную позицию. Шан Сижуй перестал выступать, раздавленный горем, но, как только его сердечная боль поутихла, он готов был снова взяться за дело с мечом наперевес. Прочие же актеры поддались влиянию общества, которое считало, что «когда гибнет страна, все развлечения следует прекратить». Все понимали, что долго их вынужденная передышка не продлится, но никто не желал нарушать ее первым из страха потерять лицо. Собравшиеся вокруг Шан Сижуя советчики и наставники тоже считали, что момент неподходящий, требуется подождать еще. Впрочем, желающих первыми прервать молчание пока не находилось.
Шан Сижуй тоже ничего не предпринимал, но нашлись и те, кто не желал ждать. Как-то за полночь Чэн Фэнтай уже запаздывал домой, машина его не успела еще доехать до переулка Тунлуосян, как откуда ни возьмись выпрыгнул человек и бросился под колеса. Лао Гэ дал по тормозам, но не успел остановиться, от ужаса по лбу его заструился холодный пот.
Чэн Фэнтай переменился в лице и, нагнувшись к Лао Гэ, спросил:
– Сбили человека?
От волнения Лао Гэ начал заикаться:
– Не… не знаю! Пойду проверю!
Только Лао Гэ вышел из автомобиля, как на него налетели несколько здоровяков и скрутили, а еще парочка ворвалась со стороны водительского сиденья, намереваясь схватить Чэн Фэнтая. Чэн Фэнтай отреагировал стремительно, понял, что нарвался на головорезов, нашарил ручку дверцы, толкнул ее и бросился бежать. Впрочем, далеко он не убежал, в конце концов, численный перевес был на стороне противника. Чэн Фэнтаю сильно досталось, на его лицо обрушились удары такой силы, что он едва не лишился чувств. Его оттащили под уличный фонарь, от боли Чэн Фэнтай не мог раскрыть глаз, из которых текли слезы, ему показалось даже, что ему выдавили глазные яблоки. Тут он услышал голос одного из головорезов:
– Вглядись внимательнее, это ведь Чэн Фэнтай?
Другой подтвердил:
– Точно! Это он! Я за ним уже много дней слежу!
Головорез схватил Чэн Фэнтая за шею и предупредил:
– Как вернешься домой, быстренько собирайся и улепетывай подальше от Шан-лаобаня! Посмеешь снова вокруг него вертеться, дурно на него влиять, шептать ему на ухо всяческие дурацкие идеи, дядюшка всякий раз, как это увидит, будет тебя колотить!
Услышав это, Чэн Фэнтай все понял: страстные поклонники Шан Сижуя, так и не дождавшись его выступлений, от безысходности вслепую принялись выискивать виноватого. Эта шайка заядлых театралов больше всех на свете обожала Шан Сижуя, для них он был все равно что небожитель, каждая его неудача отзывалась в их сердцах пронзительной болью; да что там, они и жизнь готовы были за него отдать. Но когда на Шан Сижуя обрушивалась настоящая беда, как раз таки они действовали невпопад: болтали всякий вздор, поднимали ненужный шум, в общем, делали все, чтобы за Шан Сижуем и дальше ходила незаслуженная дурная слава. И все же Чэн Фэнтай облегченно выдохнул: заядлые театралы способны на насилие, но не на убийство. Вот будь на их месте его враги, они с радостью воспользовались бы отсутствием в Бэйпине командующего Цао: самого Чэн Фэнтая прирезали бы, а деньги его забрали бы себе. Тогда уж точно пиши пропало! Сейчас же от него требовалось смиренно опустить голову, устрашившись, и эти здоровяки мигом его отпустят.
