Император Юлиан Отступник: сын Солнца - Тасос Афанасиадис

благодаря воображению волшебные миры, что доверенный его попечению Юлиан зачастую восполнял то, чего сам оказался лишен, событиями из жизни героев своего любимого Гомера. Как впоследствии расскажет он с необычайной выразительностью в «Ненавистнике бороды», впечатления о знаменитых конных ристаний в столице, видеть которые сам Юлиан не мог, он получил, читая (по указке скифа) описания конных состязаний в гомеровских поэмах. А когда присутствующие говорили о пантомимах, Мардоний отсылал Юлиана к танцам юных феаков,… Из гомеровских поэм Юлиан взял себе в друзья кифареда Фемия и рапсода Демодока. Часто Юлиану казалось, что он сопровождает Одиссея и Навсикаю в чудесных рощах острова феаков. Калипсо, Кирка и Навсикая были влюблены в него, и он гостил у них в чудесных лесах, у ручьев с кристально чистой водой, у золотистых виноградников, где раздавалось пение неземных птиц. А лето он проводил снова в Халкедоне, на вилле своей бабушке по матери (женщины богатой и очень динамичной) с великолепным видом на острова Мраморного моря и Константинополь. Впоследствии, в одном из своих писем к своему любимому другу ритору Евагрию Юлиан сообщает, что дарит ему для отдыха эту виллу и с ностальгией пишет о летних месяцах своего детства – о том, как он наблюдал на берегу в утреннем свете за рыбаками, тащившими наполненные рыбой сети, за садовниками, ухаживавшими за деревьями, о том, как сам он занимался посадкой, как находился среди сборщиков винограда, распевавших песни в давильне (признаваясь, что не был другом вина), как поднимался на ближайшие возвышенности увидеть неповторимый закат солнца или как забывался по несколько часов кряду, восторженно глядя на усыпанный звездами небосвод…

* * * * *

Эта беззаботная жизнь у любимой бабушки Феодоры и дяди Юлиана, с ежедневными уроками Мардония окончилась внезапно в 342 году, когда умер занимавшийся интригами при дворе арианский епископ Евсевий. Император, всегда подозревавший, что окружение родственников в Никомедии может способствовать возникновению в душе младшего из двоюродных братьев злопамятности, которая впоследствии перерастет в ненависть непримиримого мстителя, решил отправить Юлиана и его воспитывавшегося при дворе брата Галла в Макелл – крепость в Каппадокии, чтобы они находились подальше от влияний столицы. Одиннадцатилетнему Юлиану, глубоко опечаленному расставанием с любимым учителем, оставалось только утешать себя мыслью, что рядом находится Галл.

Когда повозка с императорскими знаками двигалась по ущельям Тавра близ постоянно покрытых снегом вершин, у огромных меловых скал и по высокогорьям с девственными дубовыми лесами, Юлиан с ностальгией вспоминал ласковую природу у Пропонтиды, куда новости от родственников из Константинополя доходили очень быстро, и он вовсе не чувствовал себя изгнанником. Суровые исавры пасли коз и быков. С грохотом падали водопады. Сколько нежности было во взгляде бабушки, которая пристально смотрела на него, словно воссоздавая в его чертах лицо своей преждевременно умершей дочери Басилины… Добрый и рассудительный дядя Юлиан… При свете молнии непродолжительной грозы он увидел, как брат его Галл спит, похрапывая, в глубине повозки. Отчаяние охватило Юлиана. Духовным воспитанием Галла при дворе совсем пренебрегли. Галл вырос неотесанным мужланом. Полное одиночество! Юлиан принялся декламировать стихи «Илиады». Наконец, однажды под вечер они прибыли в огромное имение, окруженное высокими стенами. В полной тишине сияли гирлянды еловых ветвей, покрытых сверкающим белым снегом. Это была крепость-дворец Макелл. Посреди этого высокогорья возникало чувство, будто находишься вдали от жизни, на краю ойкумены, погребенный заживо.

Нетрудно догадаться, какими мыслями руководствовался император, отправляя их в это заточение, которое церковный историк Созомен назвал «местом отдохновения», потому что видел его глазами взрослого, тогда как в глазах Юлиана это был сущий ад. «Никому из посторонних не позволялось приблизиться к нам. Старым знакомым запрещали посещать нас. Мы жили, лишенные всякого образования, всякого свободного общения, росли среди толпы слуг, занимались телесными упражнениями вместе с рабами, словно это были наши друзья, поскольку общаться со сверстниками нам возбранялось…» – напишет он впоследствии в своем замечательном «Воззвании к Совету и Народу Афинскому», ставшем апологией его жизни в правление двоюродного брата. Даже Григорий Назианзин, вместо того, чтобы выступить против преступного Констанция, (который, помимо всего прочего, защищал его противников ариан, дойдя даже до того, что отправил в изгнание папу Либерия, председательствовавшего на Никейском соборе, и Афанасия Великого), желая опорочить вдохновителя языческой веры, утверждает, что Констанций из милосердия спас в 337 году двух своих двоюродных братьев от неминуемой смерти и, желая дать им подобающее императорам воспитание, чтобы впоследствии они помогали ему управлять империей, отправил их в Макелл! Правда, в своих энкомиях императрице Евсевии и Констанцию Юлиан часто выражает признательность двоюродному брату, признаваясь в следующем: «… С самого моего детства император выказал мне великую доброту. Он спас меня от опасностей, поскольку человеку в порыве юности трудно обрести спасение без некоего высшего божественного покровительства…». Однако не вызывает сомнения, что господствующий во всем этом тексте льстящий императору тон, вызванный страхом. Пока был жив Констанций, Юлиана постоянно пребывал в жутком страхе быть убитым. Впрочем, его собственных свидетельств в «Воззвании к Совету и Народу Афинскому» вполне достаточно для развенчания любого предыдущего энкомия. Великий защитник православия (наряду с различными верными свидетельствами о своем давнем соученике в Афинах) в своей ненависти к чуждой вере дошел до того, что повторяет даже небылицы, связанные с его пребыванием в безлюдном отдаленном от мира поместье. «Два брата, – пишет он, – с такой ревностью отдавались исполнению своего религиозного долга, что зачастую читали перед собравшимся народом священные тексты, чтобы вдохновляться пытками мучеников. Галл, несмотря на свою резкость, был более искренним, тогда как Юлиан скрывал за показным благочестием маловерие и склонность к греху. Однажды, соперничая друг с другом, братья решили построить две небольшие церкви в честь Святого Маманта. Тогда как труд Галла близился уже к завершению, стараниям Юлиана препятствовало колебание почвы – свидетельство того, что мученик не желал принимать ложного благочестия будущего отступника от Христа! Оба брата – продолжает Назианзин, – упражнялись также в риторике, принимая участие в философских диспутах. Однако Юлиан, якобы желая поупражняться «в доказательствах от противного», с особым жаром выступал на стороне многобожия! Совершенно в природе человеческой, что великим благочестивцам присуща злопамятность, как некоторым святым – грехи…

Нет ничего удивительного в том, что во время своего шестилетнего пребывания в Макелле Юлиан, несмотря на ежедневные наставления богословов и священников (при неизменном надзоре со стороны арианского епископа Каппадокийского, а затем Александрийского Георгия), оставался в глубине души чуждым их учению, тогда как подавляемая любовь к эллинской культуре становилась все сильнее. Среди суровой природы, создававшей свирепых воинов и угрюмых монахов,