Комиссар и комбриг. Армейско-партизанские мемуары - Герасим Алексеевич Кирпич
Через два дня вернулся начальник госпиталя Пономарёв. Один. Без Аликиной.
– Ну как здоровье командарма? – спросил я у Пономарёва.
– Так, пустяки, нервы шалят у него.
– А Аликина почему не вернулась?
– И не вернётся, – ответил Пономарёв. – Она будет штабным врачом, «лечить сердце командарма».
Я злобно выругался и шарахнул рукой по столу.
Эдак через недельку к нам в госпиталь явился опять тот же адъютант командующего армией и заявил, что командарм требует к себе наших санитарок Лемешеву и Пьянкову. Лемешева – девка красивая, здоровая, высокая и довольно лёгкого поведения. Такой же была и Пьянкова.
Я хмыкнул:
– Что, командарм бардак хочет открыть при штабе?
Лейтенант расхохотался в ответ и сказал:
– Знаешь, комиссар, не наше дело, что хочет сделать начальство. Мне сказали, что при штабе организуется женский снайперский взвод.
– Никого я вам не дам, – горячился я.
– Эх… комиссар, – возразил адъютант, – не ерепенься, пожалуйста, один комиссар уже получил выговор за отказ, получишь и ты.
Я подумал и махнул рукой:
– Бери и вези. Может, с этим снайперским взводом вы и в самом деле удержите фронт, когда немцы начнут наступать.
Адъютант снова напился в стельку, проспал у нас ночь и следующим днём уехал вместе с Лемешевой и Пьянковой.
«Так вот чем заняты ум и сердце командарма, – думал я с горечью. – Бездарные белые генералы и то бы так не сделали».
Приближалась весна, надо было подумать, как мы будем принимать раненых и больных, когда разольётся речка Опша. Автомашины мы поместили за речкой в небольшой деревушке, там же поселили шофёров. Районный центр от Дунаева был в пятнадцати километрах. Однажды утром я встал на лыжи и прямиком двинулся в райисполком. Председатель райисполкома и секретарь райкома меня приняли тепло, они оба бывали у нас, и мы не скупились на водку для них. Райисполком и райком помещались рядом в небольших крестьянских домиках. Поев и поговорив кое о чём, я приступил к делу:
– Мне нужна лодка, товарищи, а у вас, я видел, есть.
– Есть, и можете взять, если вам она нужна, – ответили оба.
Я поблагодарил и уехал. На другой день я послал за лодкой пару лошадей, и её привезли. Как же пригодилась потом нам эта лодка! Она была недели три единственным транспортом, связывающим нас с другим берегом реки Опши.
Весна 1942 года в этих местах была на редкость дружная и тёплая, с сильными и тёплыми дождями. Речка Опша стала бурной рекой, разливалась широко. Теперь всех больных нам перевозили только в лодке.
Бледные, худые как скелеты, с кровавым поносом, выгружались из машин больные солдаты. Их клали в лодку, перевозили к нам, а там уже мы на носилках переносили их в санитарное отделение. Армия таяла на моих глазах.
Катастрофа уже была у порога.
Далеко от нас, в самом горле нашего мешка, стоял кавалерийский корпус Белова. Зимой через Дунаево часто проходил конный обоз – «хозяйство Соколова», как называли этот транспорт, он и питал этот корпус.
В марте в одной из деревень проводилось армейское совещание госпиталей. На этом совещании были и медицинские работники корпуса Белова.
А в конце июня немцы сбросили листовки: «Корпус Белова разбит и уничтожен, вас ждёт такая же участь, сдавайтесь. Мы наступаем, и вам не устоять».
До боли обидно было читать эту листовку, враг высокомерно обрекал нас на разгром. Но что было обиднее всего, так то, что хвастовство врага не было простым запугиванием. Враг видел нашу слабость. Что им стоит смять нашу полумёртвую армию, когда он громил кадровые наши армии, окружал, брал сотни тысяч в плен!
За всё время я не видел днём ни одного нашего самолёта. Тогда как «мессершмитт» всё время висел над нами. Иногда появлялось пять-шесть самолётов, снижались друг за другом и беспрерывно обстреливали из пулемётов одиноких солдат, бредущих по дороге. Однажды, когда я шёл полем вместе с санитаром Павлом Темниковым, откуда-то вынырнул проклятый «мессершмитт», пролетел низко над нами, и лётчик сбросил какой-то маленький предмет, который воткнулся в снег. Павлуша кинулся туда, куда упал предмет, и вскоре вернулся с сияющим радостным лицом, неся в руках поллитру водки, чуть неполную. Лётчик, по-видимому, сам был пьян и хотел позабавиться с нами.
– Не пей, может быть отравлена, – вскричал я санитару.
Не успел…
– Что вы, товарищ комиссар, разве можно!
Жидкость уже булькала в горле Павла. Он выпил её одним духом.
– Ну вот, товарищ комиссар, не отравлена.
Через восемь лет после этого товарищ Павла, находясь в ирбитском госпитале, где я читал больным лекцию, рассказал мне, как умирал Павел Темников.
«Пуля попала ему в грудь, Павел упал, потом вскочил на колено, взял винтовку и стрелял по наступающей немецкой пехоте. Вторая пуля попала в грудь. Павел снова упал, потом со страшной силой он начал рыть руками землю, хрипел, комья земли летели из-под рук на несколько метров. Затем он опять встал на колено и, закричав страшным голосом, свалился в вырытую им яму и умер». Вот такая история…
Сегодня у нас гость – это начальник тыла бронетанковых войск инженер Колесса. Он нам знаком, лежал в нашем госпитале ещё в Дарьине. Колесса мне не нравился, почему-то он таскал с собой папку своих биографических данных, справку о месте работы. Различные справки о благонадёжности инженера Колессы были даже за 1919 год. «Недаром человек носит такую уйму документов, – думал, я, – по-видимому, совесть нечиста». Впоследствии инженер Колесса добровольно сдался в плен к немцам.
Сегодня, увидев меня, Колесса так и расплылся в утончённо-подхалимской улыбке.
– Тридцать пять новеньких танков привёл в вашу армию, товарищ комиссар, – встретил меня Колесса.
– А горючее есть? – спросил я.
– Горючего-то мало, товарищ комиссар.
– Что же тогда делать с танками? Зачем они нам без горючего?
– А мы, товарищ комиссар, в землю зарыли их, в дзоты их превратили.
– А в каком месте вы их закопали?
– У «Разбойной», товарищ комиссар.
– Вот они там будут стоять, а немцы-то на «Разбойную» и не пойдут? – возражал я.
Так и получилось. Немцы обошли эти закопанные танки.
Наша трагедия
Приближался июль. Стояла прекрасная летняя погода. После обильных проливных дождей трава по берегам реки Опши была уже почти по грудь человеку. Скудные посевы Дунаевского колхоза сулили хороший
