Чисто Питерская Хтонь - Катерина Старк
– Ты постаралась.
Он проводит пальцами по лбу богини и боль отступает.
– Ты, – Акка будто веками не дышала полной грудью, – какого черта здесь! А ну, убирайся! Лапотник хренов, спаситель, тоже мне!
– Моя богиня… – то, как Артем говорит, никто из смертных с такой интонацией никогда не мог это сказать. Она может принадлежать только одному. И Укко ни при чем.
– Пришлось позаимствовать тело смертного, – Ен смущенно осматривает руки Долгорукого.
– А я-то подумала, бороду сбрил, – мучительно улыбается богиня и после тихого «теперь отдыхай», засыпает в небесных чертогах, где перины, словно облака и солнечный свет никогда не режет глаза, а только согревает и радует.
Ен поднимается, будто и не торопится никуда. Осматривает двор, город особо не разглядеть, но и так понятно: было красиво, пока Йомали все не испортил. Замечает высокого смертного, что выходит из здания, вытаскивая на руках парнишку. Ен чувствует запах необъятной Сибири, слышит звук настойчивого бубна. Заблудившийся шаман обеспокоен, по раскосым глазам видно. Тот, что на его руках, поцелован Солнцем, но долгое время принадлежал Луне. Ену не нужно двигаться с места, чтобы прикоснуться к парнишке и удостовериться, что выживет.
– Брат, – голос лапотника, усиленный божественным присутствием, звонко разлетается по дворику.
Йомали скребет небо затылком. Воздух колется морозом, тьма поглощает любой попадающий в бога свет, будь то умирающие лучи предзакатного солнца или электрическое освещение фонарей. Маленькое смертное тело в сравнении с этой громадиной – ничто. Но вокруг Долгорукого будто защитный круг нарисован, есть четкая граница за которую Йомали не заступает. Тьма вперемешку с морозом подбирается к нему, огибая, опасаясь.
– Брат, пойдем со мной. Оставь этих смертных.
– Нет. Из-за них Аник оставила меня! Из-за них и из-за тебя!
Острые сосульки высотой с этаж появляются в ладонях Йомали и стрелами летят в Ена, в Артема, но не долетают. Падают под ноги водой и журчат ручейком по асфальту, а вслед за струйкой воды, сквозь битум прорастают, расцветают, покрытые свежей росой незабудки.
– Ты не одержишь верх, – напоминает Ен, будто это разговор происходит не в первый раз.
– Как и ты!
– Посмотри на себя: один, брошен, – качает головой Ен, – даже созданные тобой твари не пришли на зов. Только представь, как ты на самом деле слаб.
– Мы равны, забыл?
– Между нами есть большая разница. Ты отдал сердце. Отсюда слышу, как заунывно стонет ветер, когда проходит через дыру в твоей груди. Из нее тянет холодом, из нее льется тьма и злость, которыми ты затопил город.
– Я хочу, чтобы здесь никого не было. Как было до Аник.
– Как по-детски, в отместку уничтожить все, над чем она так трудилась. А ведь Аник не увидит твоей ужасной-ужасной мести.
Ен говорит и говорит, не замечает, как стены Смольного института трескаются и осыпаться. Целые этажи оказываются выставленными напоказ. Официалы в панике кричат, спотыкаются, толкаются, рискуя затоптать собственных коллег. Официалы тоже люди, в конце концов. Просто с капелькой власти.
– Что за «выйдете все из моей комнаты»? Прекрати. Этот город давно не твой!
– Только благодаря обману и предательству.
– Это мне в вину не запишешь.
– Ты дал ей свободу.
– И она выбрала. Не меня. И не тебя.
– Ты. Дал. Ей. Свободу. Выбора.
– Сделал то, что должен был сделать ты, – жмет плечами Ен. – Если действительно любил.
Кажется, такого упрека Йомали не может выдержать и всей махиной бросается на брата. Ен чувствует на дне, глубоко под водой, частичку силы брата и заманивает того к Литейному мосту. Они летят над городом, Ен будто птица, брат – тучи, закрывающие солнце.
Йомали тяжело, он отстает, на секунду зависнув над огоньком на поле. Ен и в нем чувствует тлеющий источник братской силы. Хмурится, понимая: под мостом не сердце Йомали, сердце не спасти. Кажется, брат только сейчас это принимает и кричит не в силах сдержать ярость.
Ветер бьет прядями волос по лицу, и Ен плавным движением откидывает их назад. Беспокойство расплывается по смертному телу весенним наводнением. Беспокойно не за себя. Йомали на глазах уменьшается, тает. Его злости хватает лишь на то, чтобы добраться до моста. Ее недостаточно для победы. Не в этой битве.
***
Дома тихо, как в могильнике. Не оклемавшись, Лера включает ютуб на телефоне, одновременно с этим включает ноутбук и телевизор. Прямо сейчас ей нужна вся информация о гребаной божественной битве, на которую ведьму не пригласили. Кто-то снимает пролетающего над городом Йомали, кому-то удается захватить в кадр силуэт, и Лера узнает Артема. Пишут, что где-то от холода взорвались трубы, там же недалеко покрылись листвой деревья, и горожане бегают фотографировать их как умалишенные, хоть и опасно. Еще бы, почти год зелень видели только на снимках в интернете.
Администрация, взяв себя в руки, работает по часам. Аварийные службы огораживают прорывы. На дорогах вдруг вернувшиеся девятибалльные пробки. Полиция просит оставаться дома.
– И ни слова про то, что судьба города решается! – Хлопает раскрытой ладонью по столу и морщится. Сильно ударила, больно.
***
– Прекращай, – приказывает Ен.
– Тебе придется убить меня, замараться в братской крови. Хотя, о чем я, ты даже сейчас действуешь не своими руками. Белый, светлый, добрый бог, – последние слова Йомали выплевывает в лицо какого-то смертного. Если бы не знал наверняка, не поверил бы, что где-то там, за хрупкой маской, скрывается создатель всея. Такой же демиург, как…
«Нет. Ен прав. Не такой же. Брат, скованный смертными костями и мясом, одерживает верх».
– Ты прав, – кивает Ен. И у Йомали уходит несколько секунд, на то чтобы убедить себя: брат не слышал его мысли. Брат отвечает только на сказанное. – И раз уж я переродился, наверное, было бы правильным дать обет впредь действовать в открытую. Но только если ты пообещаешь мне…
– Не буду я тебе ничего обещать, а ты – верить тому, кто устраивал подлости, портил созданное и обманывал.
– На самом деле, собираюсь, – жмет плечами Ен и просто вышагивает из тела смертного, словно из тесного костюма. Обессиленный тот упал бы на мостовую, но бог не позволяет случиться непоправимому, и в ту же секунду
