Одиннадцатый - Александр Науменко
Газоанализатор Димона пискнул. Он посмотрел на экран и остановился.
— Кислород восемнадцать и два, — буркнул он. — Ниже нормы. Не критично, но на грани. Если упадёт до семнадцати, разворачиваемся.
Я кивнул. Русик тоже кивнул, часто, с готовностью.
Мы пошли дальше. Тоннель сделал поворот, потом ещё один, и на стенах появились отметки. Краской, красной, полустёртой, но различимой. Цифры. «7»… «8»… «9»…
— Номера блоков, — прошептал я.
— Десятый, — произнёс Димон, когда мы прошли очередную отметку.
Следующий участок тоннеля был длиннее. Метров сорок. Стены здесь оказались покрыты грибницей так густо, что контуры породы скрылись полностью, и казалось, что мы идём внутри чего-то живого, через полость в чьём-то теле. Масса слегка пружинила под пальцами, когда я случайно коснулся стены. Тёплая. Сухая на ощупь, но с внутренним теплом, не от окружающего воздуха, а собственным.
Русик перестал бубнить. Он шёл молча, и его шаги звучали иначе. Неровно, с перебоями. Я обернулся и посветил. Лицо приятеля мокрое, а по вискам текли ручейки пота, глаза метались, фонарь на каске дрожал, отбрасывая пляшущие тени.
— Руся, ты как?
— Нормально, — выдавил он, и улыбка, которую он попытался слепить, выглядела криво и жутко. — Нормально, Тоха. Идём.
Димон шёл впереди, и я видел, что он замедлился. Остановился. Луч его фонаря упёрся в стену.
— Тупик? — спросил я.
— Нет.
Я подошёл ближе. И увидел.
— Вот чёрт!
В стене имелась ниша. Неглубокая, сантиметров сорок. И в ней, вмурованное в грибницу, вросшее в неё, утопленное по плечи, стояло тело. Человеческое тело, вертикально, как экспонат в витрине. Голова запрокинута, рот открыт. Кожа, если это была кожа, серая, тонкая, обтягивающая череп. Глазницы закрыты, веки впалые. На теле остатки одежды. Вроде ватная спецовка, брезентовые штаны, сапоги. Одежда тридцатых годов.
Грибница оплетала фигуру. Она проросла сквозь ткань, сквозь кожу. Белые нити выходили из ноздрей, из ушей, из приоткрытого рта и уходили в стену. Стена была частью этого, и тело было частью стены, и не имелось границы между живым и неживым, между камнем и плотью.
Русик издал звук. Не крик, не стон, что-то между ними, горловое, сдавленное, как будто воздух вытолкнули из лёгких рывком. Я обернулся к нему, и в тот момент, когда мой луч скользнул по противоположной стене, я увидел вторую нишу. И третью. И четвёртую.
По обеим сторонам тоннеля, в нишах, как фигуры в соборе, стояли тела. Пять. Я насчитал пять. Все в спецовках, все в одинаковых позах. Запрокинутые головы, открытые рты, проросшие грибницей. Бригада проходчиков. Пять человек, пропавших в 1938 году.
«Не пропавших. Поглощённых».
— Уходим, — прошептал Димон.
И впервые за весь вечер его голос был не спокойным. Он был тихим и быстрым, как у человека, который боится, что если будет говорить громче, то сорвётся.
Я обернулся к Русику. И понял, что его нет рядом.
«Куда он делся?»
Луч метнулся по тоннелю. Товарищ стоял метрах в десяти впереди нас, за линией ниш, лицом к стене, где краской была выведена цифра «11». За этой отметкой тоннель продолжался, и оттуда, из глубины, шло свечение, тусклое, рассеянное, розовато-оранжевое, как отсвет углей.
— Руся! — крикнул я. — Стой!
Он не двигался. Стоял, слегка покачиваясь, руки вдоль тела, фонарь на каске горел, но голова была неподвижна, обращена вперёд, в то свечение. Я бросился к нему, схватил за плечо, развернул.
Его лицо. Я помню его лицо. Глаза открыты, широко, шире, чем я считал возможным, и зрачки расширены так, что радужка почти исчезла. Он смотрел не на меня, а сквозь меня, куда-то за мою голову, вдаль, в то, что было за «11-м». Рот приоткрыт, нижняя губа мелко дрожала, на подбородке блестела нитка слюны.
— Русик, — тряхнул я его за плечи. — Руслан! Слышишь меня?!
Его губы зашевелились. Он произнёс что-то, так тихо, что я не расслышал. Я наклонился ближе, ухом к его рту.
— …они все тут, — шептал он, — они все тут, они все тут, они все тут…
Одна фраза, по кругу, без паузы, без интонации, как заевшая пластинка. Глаза при этом не моргали, и взгляд оставался сфокусирован на чём-то, чего я не видел и видеть не хотел.
— Димон! — крикнул я.
Товарищ был рядом, и уже схватил Русика под вторую руку. Мы развернули его спиной к одиннадцатому блоку и потащили назад. И тогда это началось.
Не звук. Не шёпот, как в прошлый раз с Лёшкой. Присутствие. Я не знаю, как описать это точнее. Воздух за спиной стал плотнее, тяжелее, словно что-то огромное придвинулось вплотную и дышало в затылок, тёплое, влажное, с тем самым сладковатым запахом, который стал вдруг густым, невыносимым, забивающим ноздри и горло. И в этом присутствии ощущалась воля. Не злоба, не голод. Что-то иное, холодное, терпеливое внимание, как у чего-то, что наблюдает и решает, взять или отпустить.
Русик не сопротивлялся, но и не помогал. Ноги его переставлялись, как у куклы, механически, без усилия, тело обмякло. Он продолжал шептать, и шёпот его был ровным, монотонным, без перерыва на вдох, словно воздух для этих слов совсем не требовался.
— Быстрее, — прохрипел Димон.
Мы тащили его через тоннель, мимо ниш с телами, и я видел краем глаза, что губы у тех фигур в стенах шевелятся. Я видел это, и я знал, что не должен смотреть, не должен останавливаться, потому что если остановлюсь и посмотрю прямо, то увижу то, что увидел Русик, и меня не станет. Не физически. Меня. Того, кто я есть.
Мы побежали. Как могли, с восьмидесятикилограммовым безвольным телом между нами, по скользкой глине, пригибаясь под низкими стойками крепи. Русик захрипел. Его ноги перестали двигаться, и мы потащили его волоком, рюкзак бороздил по полу, забродники собирали грязь. Димон оступился, упал на колено, выругался сквозь зубы, поднялся, не отпуская приятеля. Я поскользнулся через три шага,
