Одиннадцатый - Александр Науменко

другое.

Он замолчал и снова взял кружку. Отпил. Поставил. Посмотрел в окно, где за стеклом горели огни Кунцево, жёлтые, оранжевые, домашние.

— Пойдёшь со мной? — спросил я.

— Нет.

Одно слово. Без колебания, без паузы. Как дверь, которую закрыли и заварили.

— Лёш…

— Нет, Антон. Я туда не вернусь. Ни за что. И тебе не советую. Но ты взрослый мужик, и я не стану тебя держать. Только одно скажу.

Он встал, забрав шлем со стола. Повернулся ко мне уже в дверях кухни.

— То, что мы слышали в темноте, помнишь? Когда всё вырубилось? Шёпот?

— Помню.

— Они говорили «впустите». Значит, они внутри. Значит, между ними и нами есть что-то. Стена. Дверь. Перегородка. Что-то их держит. И каждый раз, когда кто-то спускается и открывает эту дверь, он делает щель шире. Ты об этом подумай.

Он надел шлем, щёлкнул застёжкой и ушёл. Я слышал, как хлопнула входная дверь, потом скрип колёс на лестничной площадке, потом тишина.

Я сидел на кухне и думал о щели. О том, что дверь в прошлый раз была закрыта, а теперь, если она вообще появится, может оказаться открыта. О том, что каждый визит чуть-чуть меняет правила.

А потом я достал телефон и написал Русику: «Суббота. Без изменений».

***

Расчёт казался простой. Дверь пропала в ноябре. Прошёл год. Скорее всего, стена на месте. Мы потопчемся, Русик поснимает бетон на телефон, Димон проверит своими приборами, и мы уйдём. Я даже радовался этому варианту, потому что он означал бы, что всё кончилось. Что бы ни было за тем проходом, оно закрылось, и можно жить дальше.

Но у меня было ощущение, липкое, тянущее, как мокрая ткань на спине, что дверь будет на месте. Что она ждёт. Или ждёт то, что находилось за ней.

Суббота, двенадцатое октября. Встретились у меня в Кунцево в одиннадцать вечера. Русик приехал на такси, с рюкзаком, в котором болтались кроссовки и дождевик. Я посмотрел на его ноги.

— Ты в кроссовках собрался?

— А что?

— С ума сошёл? Там вода. Грязь. Местами по колено. Ты промокнешь в первые пять минут, и потом будешь хлюпать и мёрзнуть.

— У меня нет сапог.

Я достал из кладовки запасные забродники. Лёшкины, сорок третий размер. Русик носил сорок второй, но с толстым носком сошло. Он натянул их, прошёлся по коридору, выглядя нелепо, с высокими резиновыми сапогами под джинсами.

Димон пришёл пешком, так как жил через два дома. Рюкзак у него был собран по-военному, плотно, компактно, каждый предмет в своём отсеке. Комбез «Тайвек», каска с креплением для налобника, два «Fenix», основной и запасной, рация «Baofeng UV-5R», газоанализатор «BW GasAlertMicro 5», дозиметр «Radex», камера «Sony» в защитном кейсе, аптечка, нож, шоколадка «Алёнка», фляга с водой. Верёвку и карабины он повесил на пояс. Профессионал, мать его так.

Мы оделись, проверили снарягу, тронулись. Ехали на моей машине. Москва ночная скользила за окнами, фонари, пустые тротуары, закрытые ларьки. Русик на заднем сиденье молчал, вертя в руках свой налобник, щёлкал кнопкой включения. Щёлк. Щёлк. Щёлк.

— Перестань, — попросил Димон, не оборачиваясь.

Товарищ замер. Тихо пробормотал:

— Извини. Нервничаю.

— Нормально, — кивнул Димон. — Но батарею не сажай.

Мы припарковались за два квартала от Воздвиженки, в тихом переулке, и дальше пошли пешком. Стройплощадка оказалась на месте, профлист тот же самый, синий, только объявления обновились. Саморез на том листе, через который мы пролезали с Лёшкой, кто-то вкрутил обратно. Димон достал мультитул, выкрутил за тридцать секунд. Лист отогнулся, мы протиснулись.

Площадка изменилась. Бытовки сдвинули, появился экскаватор, жёлтый «Komatsu», присыпанный пылью, с опущенным ковшом. Рядом стояла бетономешалка. Я провёл ребят мимо техники к дальнему краю, где за кучей щебня прятался люк.

Он был на месте. Чугунная крышка с буквами «Мосэнерго», сдвинутая, прикрытая уже не фанерой, а куском рубероида, придавленным кирпичом. Я убрал кирпич, откинул рубероид. Чёрная дыра смотрела вверх.

— Первый пошёл, — проговорил Димон и полез.

Я за ним. Русик последним. Скобы ржавые, третья снизу шаталась, я предупредил Русика, он осторожно перехватился. Спустились благополучно.

— Теперь вон в ту сторону.

Кабельный коллектор. Всё то же самое. Бетонный прямоугольный ход, кабели на полках, мёртвые лампы. Воздух тяжёлый, кислый. Димон достал газоанализатор, подождал, пока тот прогреется, после чего посмотрел на дисплей.

— Кислород девятнадцать и шесть. Метан ноль. Сероводород ноль. Чисто.

— Идём, — кивнул я.

Мы пошли. Я впереди, Димон за мной, Русик замыкающим. Шаги гулкие, ритмичные. Лучи фонарей прыгали по стенам, выхватывая кабели, трещины, потёки ржавчины. Русик крутил головой, снимал на телефон.

— Темновато здесь, — жаловался товарищ. — Темно слишком. Запись будет не особо…

— А ты чего-то другого ожидал?

На сто восьмидесятом метре я остановился. Луч упёрся в стену. Тупик. Справа…

— Дверь.

Стальная, без ручки, с ободранной зелёной краской, ржавыми потёками по всей плоскости. Приоткрытая. Щель в два пальца, из которой тянуло тёплым воздухом с запахом мокрого железа и глубокого грунта.

Приоткрытая. В прошлый раз мы с Лёшкой вскрывали её монтировкой. Сейчас она стояла, словно кто-то толкнул её изнутри и оставил. Или будто она ждала.

Я застыл. Пальцы сами сжались на рукояти монтировки, костяшки побелели. Расчёт мой, тот самый тупой, уютный расчёт на глухую стену, рассыпался, как пепел.

Димон подошёл вплотную. Провёл лучом по дверному полотну, по петлям, по косяку. Потрогал край. Металл был настоящий, холодный, шершавый от коррозии.

— Антон, — произнёс он тихо, — ты говорил, в ноябре здесь была стена.

— Была.

— Сплошная.

— Без шва. Я проверял.

Он помолчал. Посветил в щель. Луч провалился в темноту за дверью и рассеялся, не встретив ничего на расстоянии.

— Вот те на, — выдохнул Русик.

Он топтался позади нас и смотрел на дверь так, как смотрят на фокус, когда монета исчезает в кулаке. С недоверием, в котором уже прорастает тревога.

— Димон, ты же говорил, что здесь стена. Что ты сам был.

— Был, — подтвердил тот.

Голос ровный, но он стоял очень неподвижно,