Одиннадцатый - Александр Науменко
— Два года назад. Бетон. Без двери.
— И что тогда?
Димон не ответил. Он смотрел на дверь, и я видел, как за его сощуренными глазами работает мозг, перебирает варианты, пытается уложить увиденное в рамки чего-то рационального. И не может.
— Она была открыта? — спросил он у меня.
— Нет. В прошлый раз мы вскрывали монтировкой. Она была закрыта плотно.
— А сейчас приоткрыта.
— Да.
Он повернулся и посмотрел мне в лицо. В свете фонаря его зрачки были маленькими, Сосредоточенными.
— Идём или нет?
Я должен был сказать «нет». Каждая клетка тела, каждый грамм опыта, каждое воспоминание о той ночи с Лёшкой кричало «нет». Но дверь была открыта. Она не просто существовала вопреки всему, она стояла чуть ли не нараспашку, как приглашение.
«Или как пасть».
— Идём, — вздохнул наконец я. — Но если я скажу «назад», разворачиваемся без разговоров. Без обсуждений. Сразу.
Димон кивнул. Русик сглотнул и тоже кивнул.
Я толкнул дверь. Она открылась беззвучно, петли не скрипнули, хотя в прошлый раз скрежет стоял такой, что сводило челюсть. Беззвучно, плавно, как на смазанных шарнирах. Мы вошли внутрь.
Тоннель остался таким же. Чугунные тюбинги, ржавчина, чёрные шпалы, вода под ногами. Русик поскользнулся на третьем шаге, схватился за стену, отдёрнул руку. Пальцы перемазаны рыжей слизью.
— Господи, ну и дрянь.
— Не трогай стены, — посоветовал я. — Тюбинги скользкие.
Димон шёл молча, пыхтя себе под нос. Камера «Sony» висела на шее. Он периодически поднимал её и снимал. Газоанализатор он нёс в руке, поглядывая на дисплей каждые полминуты.
Двести метров до камеры мы прошли минут за семь. Русик к тому моменту притих, перестал вертеть головой и шёл ровно за мной, след в след, как инструктировали. Его дыхание стало частым и поверхностным, но он не жаловался.
Камера. Тот же зал, шесть на шесть, бетонные стены с отпечатками досок. Железная кровать. Табурет. Миска. Кружка. Всё на месте. Всё в точности.
Я направил луч на стену над кроватью. Надписи по-прежнему находились там. «СМЕНА НЕ ПРИШЛА. 4-Й ДЕНЬ. СЛЫШУ ИХ СНИЗУ». «ОНИ СТУЧАТ». «НЕ ОТКРЫВАЙТЕ 11-Й БЛОК».
Русик подошёл ближе. Прочитал. Обернулся ко мне с лицом, на котором весёлый азарт уже начал линять, обнажая под собой что-то более острое.
— Это реально, — произнёс он, и голос дрогнул на последнем слоге.
— Реально.
Димон снимал надписи крупным планом. Потом присел на корточки, посветил под кровать. Там лежала тряпка, бесформенная, чёрная от времени, в которой угадывались очертания спецовки. Телогрейка, ватная, истлевшая до полупрозрачности.
— Тридцатые годы, — задумчиво проговорил он. — Видимо, проходчик. Жил здесь. Дежурил.
Мы потоптались ещё несколько минут. Русик сфотографировал надпись, миску, кровать. Димон проверил газоанализатор. Кислород девятнадцать и два. Чуть ниже, чем на входе, но в пределах нормы. Дозиметр показывал фон двенадцать микрорентген. Обычно для подземелий.
А потом я посмотрел на дальнюю стену. На тот проход. Низкий, полтора метра, с белёсым налётом на стенах. В прошлый раз мы с Лёшкой развернулись именно здесь. В прошлый раз оттуда пришёл шёпот.
Сейчас было тихо. Никакого стука. Никакого шёпота. Только капель, настоящая капель. Неритмичная, вялая, откуда-то сверху.
— Вот тот проход, — указал я. — Мы туда не пошли.
Димон подошёл, присел, посветил внутрь. Луч уходил в глубину, освещая сужающийся тоннель. Стены покрывал тот же налёт, который я видел в прошлый раз, толстый, рыхлый, бледный. Он не походил на высолы, как я подумал тогда. Скорее на что-то органическое. Сухую губчатую массу, вроде грибницы, разросшейся по породе.
— Слушай, Тоха, — стоял у меня за спиной Русик, и голос его звучал с натянутой бодростью, как струна, которую тянут на полтона выше положенного. — Может, ну его к чёрту? Мы нашли, сфоткали, для истории хватит.
— Подожди, — проговорил Димон.
Он навёл камеру в проход и снимал, медленно ведя объективом слева направо.
— Антон. Ты говорил, что на полу следы?
— Были. Босые.
— Сейчас нет. Пол чистый.
Я присмотрелся. Он был прав. В прошлый раз глинистый пол хранил десятки окаменевших отпечатков босых ступней. Сейчас глина была ровной, гладкой, влажной, без единого следа. Как будто кто-то разровнял её. Или как будто она наросла заново, свежим слоем, поверх старого.
Меня продрало. Не холодом, нет, воздух по-прежнему был тёплый, неуютно тёплый для такой глубины. Но ощущение оказалось таким, словно внутри рёбер вдруг стало пусто, гулко, и каждый удар сердца отдавался во всём теле.
— Идём, — сказал Димон. Просто и буднично, как говорил «идём» на промальпе, пристёгиваясь к карнизу на тридцатом этаже.
Я не стал спорить. Потому что знал, что если не пойду сейчас, буду думать об этом ещё год. Ещё два. Всю жизнь.
— Идём.
Мы нагнулись и вошли в низкий проход. Русик шёл последним, и я слышал, как он бубнит что-то себе под нос, то ли ругательства, то ли какой-то стих.
Проход тянулся метров тридцать, потом потолок поднялся, и мы выпрямились. Тоннель стал шире, но изменился характер стен. Тюбинги отсутствовали. Голая порода, тёмная, слоистая глина с прожилками чего-то белого, похожего на кварц. Крепь деревянная, старая, но здесь, в отличие от основного тоннеля, она не сгнила. Дерево почернело, отвердело, стало похожим на эбонит. Я даже постучал по стойке костяшками, и она отозвалась коротким звонким щелчком, как камень.
Грибница, если это была грибница, покрывала стены сплошным ковром. Толщина нарастала с каждым метром. Бледная, слоистая масса с тёмными точками, похожими на поры. Димон поддел кусок ножом, и тот отделился с сухим хрустом. Внутри он был пористым, как хлеб, и от него шёл слабый запах, не неприятный, скорее странный, сладковатый, травянистый, как сушёный чабрец.
— Видал такое? — спросил он.
— Нет. Ни разу.
— Грибы так не растут, — заметил Русик из-за моего плеча. — Я биолог по образованию, если что. Это не мицелий. Структура другая.
Я не знал, что товарищ биолог. Он работал менеджером в «Леруа Мерлен» и никогда не упоминал своё образования.
