Одиннадцатый - Александр Науменко
Я рассказал всё. С самого начала. Схема деда Василия, люк на Воздвиженке, кабельный коллектор, дверь, рассечка, камера с кроватью, надпись, стук, шёпот, темнота. Тридцать семь секунд записи. «Впустите». И как дверь пропала, когда я пришёл в ноябре.
Пока я говорил, Русик слушал с приоткрытым ртом и забывал пить. Димон не менялся в лице. Только сигарета в его пальцах вращалась всё быстрее, туда-сюда, туда-сюда.
— Так что, такие вот дела.
А когда я замолчал, тишина повисла секунд на десять.
— Ну ты даёшь, Тоха, — выдохнул Русик. — Это ты сейчас серьёзно?
— Серьёзно.
— И запись есть?
— Лёшка стёр.
Приятель откинулся на стуле. Посмотрел на Димона. Тот сунул сигарету за ухо и сцепил пальцы на столе.
— Антон, — проговорил он ровно, — ты понимаешь, что это звучит как полная дичь?
— Понимаю.
— Там нет никакой двери. Я был в том кабельнике на Воздвиженке два года назад, когда тянули кабель для стройки. Стена глухая. Бетон.
— Я знаю. Когда вернулся в ноябре, тоже была стена.
— Ну и?
— Ну и в сентябре дверь была. А потом пропала.
Димон помолчал. Потом медленно покачал головой, не отрицая, а скорее взвешивая.
— Покажи, — попросил Русик.
— Что показать?
— Место. Сходим, посмотрим. Если стена, значит, стена, и ты перебрал или напутал. Если дверь…
Он не договорил, но глаза его горели тем самым азартом, который я знал слишком хорошо. Азарт новичка, который ещё не понимает, что темнота под землёй бывает разной.
— Не, — качнул я головой. — Не пойду.
— Тоха, ну блин. Ты сам рассказал. Ты ожидал, что мы не попросим? Никто тебя за язык не тянул.
— Я выпил лишнего. Забудьте.
Димон посмотрел на меня внимательно, долгим прищуренным взглядом.
— Антон. Если то, что ты говоришь, правда хотя бы на четверть, это нужно задокументировать. Нормально. Не на «гоупрошку», а на полноценное оборудование. У меня есть «Sony Alpha», я достану стабилизатор. У меня есть газоанализатор посерьёзнее твоего «Дрегера», промышленный, четырёхканальный. Дозиметр есть. Если там аномалия, мы её зафиксируем.
— Двери нет, Димон. Она пропала.
— Тогда и бояться нечего. Придём, увидим стену, выпьем по пиву, разойдёмся. А если дверь будет…
Он не улыбался. Говорил спокойно, деловито. Как о рабочем выезде.
Они уговаривали меня три вечера. Русик звонил каждый день, скидывал ссылки на форумы диггеров, где обсуждали заброшенные объекты Арбатского радиуса. Димон прислал список снаряги и спросил мой размер сапог, на случай если мои износились. Я отмалчивался, ссылался на занятость, говорил, что не хочу.
А сам каждую ночь, засыпая, видел ту камеру. Кровать. Надпись. «НЕ ОТКРЫВАЙТЕ 11-Й БЛОК». И просыпался с мыслью: а что было за тем низким проходом? Куда вёл тот коридор, по которому мы с Лёшкой не пошли? Мы развернулись, когда начался шёпот. Мы побежали назад. Но проход уходил дальше, вниз, и там было что-то ещё.
Я знал, что не должен. И всё равно на четвёртый вечер позвонил Русику и сказал:
— Суббота. Два часа ночи.
Фрагмент 1. Разговор с Лёшкой.
Лёшке я позвонил в среду, за три дня до вылазки. Не мог не позвонить. Мы с ним десять лет ходили вместе, и тащить в ту рассечку чужих людей без его ведома было бы неправильно. К тому же, я надеялся, что он пойдёт. Глупо надеялся.
Он приехал вечером, после смены, в курьерской ветровке с логотипом на спине, с велошлемом в руке. Сел на кухне, привычным движением сдвинул кружки, положил шлем на стол. Я налил ему чай. Он обхватил кружку обеими ладонями, и я заметил, что руки у него загорелые, сухие, с мозолями от руля. Руки человека, который целыми днями на воздухе.
— Лёш, я тут хочу сходить. На Воздвиженку.
Он не вздрогнул. Не поднял глаз. Просто перестал дуть на чай. Пальцы на кружке замерли.
— Куда именно, — произнёс он ровно, и это не был вопрос.
— Туда. Русик и Димон Сотников просятся. Я им рассказал. Выпил лишнего, проболтался. Теперь не отстанут.
Он поставил кружку. Медленно, аккуратно, точно по центру чайного следа на клеёнке. Посмотрел на меня. Глаза были спокойные, ясные, без упрёка. Хуже, чем упрёк. В них читалось терпение.
— Антон.
— Да.
— Двери нет. Ты сам проверял в ноябре. Стена.
— Знаю. Скорее всего, ничего не будет.
— Скорее всего.
Он помолчал. Потом проговорил:
— А если будет?
Я не ответил. Да и он и не ждал ответа.
— Я полгода, — начал он и запнулся.
Потёр переносицу, собираясь с мыслями.
— я полгода просыпался от того, что в комнате кто-то стоит. Каждую ночь, Антон. Открываю глаза, темнота, и в углу кто-то есть. Не вижу, но знаю. Чувствую. Лежу и не могу пошевелиться. Минуту, две, пять. Потом отпускает. Включаю свет, никого. Это прошло только к весне. К марту.
Он говорил без надрыва, без жалости к себе. Констатировал.
— Я продал всю снарягу не потому, что стало неинтересно. Мне до сих пор снится подземка. До сих пор, когда проезжаю мимо вентшахты на велике, притормаживаю и слушаю, что оттуда гудит. Это не прошло. Но я сделал выбор. Я решил, что не хочу знать, что там дальше. Мне хватило. Понимаешь? Мне хватило того, что я уже видел.
— Понимаю.
— Нет, — качнул он головой. — Не понимаешь. Потому что если бы понимал, ты бы сейчас не собирался вести туда Русика. Русик, Антон. Он два раза в жизни спускался, оба раза по Неглинке, оба раза его тошнило от запаха. Он не знает, что такое подземка. Настоящая. Он думает, это приключение. Аттракцион.
— Димон опытный.
— Димон промальпер. Он умеет висеть на верёвке. Он не умеет чувствовать, когда нужно уходить. Это
