Одиннадцатый - Александр Науменко
— Может быть.
Я посмотрел на часы. Два сорок пять. У нас было окно до четырёх тридцати, потом путейцы начинали обход перед пуском. Времени хватало. Я кивнул, и мы пошли дальше.
На двухсотом метре брат остановился.
— Слышишь? — спросил он.
Я замер. Прислушался. Ничего. Тишина подземелья, абсолютная, ватная. Такая тишина, при которой слышишь собственный пульс в ушах и тихий свист дыхания в носу.
— Нет. Что?
— Как будто… стук. Далеко впереди.
Я снова прислушался. И услышал. Не стук. Скорее, ритмичное постукивание, очень далёкое, очень слабое, будто кто-то бьёт ладонью по стене. С равными интервалами. Раз в три секунды.
— Капель, — предположил я.
— Капель не бывает ритмичной.
Он был прав. Но вот только я совсем не хотел, чтобы он был прав.
Мы пошли дальше, и с каждым шагом звук становился отчётливее. Это была не капель. Это был именно стук, глухой, мягкий, как если бы кулак обёрнутый тряпкой бил по металлу. И ещё, температура менялась. У входа было градусов двенадцать. Обычно для глубоких выработок. Теперь стало теплее. Я расстегнул воротник комбеза, провёл пальцами по шее и почувствовал влажность. Я сильно потел.
На двести пятидесятом метре тоннель расширился. Мы вышли в камеру, нечто вроде небольшого зала, метров шесть в ширину и столько же в высоту. Стены здесь оказались бетонные, грубо залитые, с отпечатками опалубочных досок. У дальней стены стояла железная кровать без матраса, ржавая рама на дугообразных ножках. Рядом, опрокинутый табурет. На полу, жестяная миска и алюминиевая кружка.
— Что за чёрт, — прошептал Лёшка.
Я подошёл ближе. На стене над кроватью кто-то нацарапал буквы. Я навёл луч и прочитал. Надпись была на русском, корявыми буквами, процарапанными чем-то острым: «СМЕНА НЕ ПРИШЛА. 4-Й ДЕНЬ. СЛЫШУ ИХ СНИЗУ».
Ниже: «ОНИ СТУЧАТ».
Ниже, уже совсем мелко, словно рука дрожала: «НЕ ОТКРЫВАЙТЕ 11-Й БЛОК».
У меня пересохло во рту. Я медленно обернулся к брату. Он стоял у входа в камеру и не двигался. Лицо в луче фонаря было белым, губы сжаты. Камера на его груди мигала красным огоньком записи.
— Уходим? — спросил он.
Я хотел сказать «да». Нужно было сказать «да». Но в дальней стене камеры я увидел ещё один проход, низкий, не выше полутора метров, и оттуда шёл тот самый стук. Теперь он был громким, отчётливым, ритмичным, как метроном. И ещё оттуда тянуло теплом, влажным, густым, как из парной.
Я направил луч в проход. Тоннель продолжался, но уже совсем узкий. Стены покрывал белёсый налёт, похожий на высолы, но более толстый, рыхлый, как плесень. И я заметил ещё одну деталь. На полу, в грязи, виднелись следы. Нет, не наши. Босые ступни. Много следов, накладывающихся друг на друга. Кто-то ходил здесь. Кто-то ходил здесь много.
— Лёша, — указал я тихо. — Следы.
Он подошёл. Присел. Посмотрел. Потом посмотрел на меня, и я увидел в его глазах то, что он никогда бы не произнёс вслух. Там плескался страх.
— Им лет пятьдесят, — сказал он, и голос был ровным, с трудом контролируемым. — Засохшие. Глина затвердела.
Я присмотрелся. Он был прав. Следы окаменели, вдавленные в глинистый пол, который высох и затвердел до состояния камня.
— Тогда кто стучит? — спросил я.
В ту же секунду, как я произнёс эти слова, стук прекратился. Тишина обрушилась на нас, как обвал. Мы стояли неподвижно, два взрослых мужика в защитных комбезах, с фонарями, рациями и монтировками, и боялись дышать.
А потом из низкого прохода пришёл звук, который я не забуду до конца жизни.
Шёпот. Не слово, не фраза, просто шёпот, как если бы десятки голосов одновременно выдохнули что-то неразборчивое. Это длилось секунду, может, две. Потом смолкло. И снова, через паузу. Выдох. Шёпот. Тишина. Выдох. Шёпот. Тишина. В том же ритме, что и стук.
Лёшка схватил меня за руку. Пальцы его были ледяными и влажными. Он развернулся и пошёл назад, быстро, почти бегом, и я последовал за ним, не оглядываясь. Мы шли по тоннелю, и шаги наши гремели, и эхо множило их, и мне казалось, что позади нас идёт кто-то ещё, но я не оборачивался. Я смотрел на Лёшкину спину, на рюкзак, подпрыгивающий при каждом шаге, и считал метры.
На сто пятидесятом метре, на полпути к выходу, мой налобник мигнул. Я успел подумать: аккумулятор, не может быть, заряжал вчера, и фонарь погас. Я остановился и в ту же секунду погас Лёшкин.
Темнота. Нет, совсем не та темнота, к которой привыкаешь в комнате с выключенным светом. Подземная темнота, абсолютная, физическая, в которой глаза не адаптируются, потому что адаптироваться не к чему. Нет ни одного фотона. Ничего.
— Лёша.
— Я здесь. Запасной.
Я услышал, как он возится с рюкзаком. Щёлкнул карабин. Шуршание ткани. Потом его голос, тихий, сдавленный:
— Антон. Запасной не включается.
Я полез в свой рюкзак. Нашёл запасной «Fenix», нажал кнопку. Ничего. Нажал ещё раз. Ничего. Аккумулятор стоял, я проверял его перед выходом, индикатор показывал полный заряд.
— Рация, — сказал Лёшка.
Я нажал тангенту «Баофенга». Экранчик не загорелся. Рация была мертва.
— Телефон.
Я вытащил из нагрудного кармана смартфон. Экран не реагировал. Кнопка питания, удержание, ничего. Стекло было тёплым, почти горячим.
— У меня тоже, — дрожал Лёшкин голос. — Всё мёртвое. Всё.
Мы стояли в абсолютной темноте, в двухстах метрах под Воздвиженкой, без единого источника света, без связи, без навигации. И тогда я услышал это снова.
Шёпот. Он был ближе. Гораздо ближе.
Лёшка нащупал мою руку и сжал так, что я почувствовал, как хрустнули суставы пальцев. Я сжал в ответ. Мы стояли в темноте, и шёпот приближался, и вместе с ним нарастал тот влажный жар, и запах, тот запах глубокого грунта, и ещё что-то, сладковатое, тошнотворное.
А потом я увидел. Не глазами. Я до сих пор не знаю, как это объяснить. Глаза были открыты, и темнота была прежней, но я видел. Как если бы изображение проецировалось прямо в мозг, минуя зрение.
Коридор. Узкий, низкий, уходящий вниз, всё глубже, глубже,
