Долгая смена - Александр Науменко
Техник-интендант вздрогнул, словно очнувшись, и рванулся к данным.
— Дизель-генераторы в работе, нагрузка стабильная! ИБП в режиме буфера! Электропитание, норма!
— Вязников! — смотрел полковник теперь на Олега.
— Герметичность полная, — ответил тот ровным, механическим голосом, чувствуя во рту вязкость слюны. — Внешний контур отсечён. Запас кислорода на… на 72 часа. Фильтры потребуют замены через 96.
Кабанов кивнул, не отводя взгляда от главного экрана, где всё ещё мерцали тени погибших спутников и мёртвых линий связи.
— Хорошо. Проверь периметр. Визуально. Через «Глаз».
Олег молча подошёл к пульту наблюдения в дальнем углу зала, узкому, обшарпанному терминалу с тремя мониторами и ручками управления камерами. Он ввёл код доступа, и на центральном экране вспыхнула картинка, серая, зернистая, с лёгким инфракрасным подтоном. Камера была установлена над шахтой лифта, единственным официальным выходом на поверхность.
Эта самая бетонная шахта уходила вверх, теряясь в темноте. Крышка люка, массивная, трёхслойная, с гидравлическими замками, плотно прилегала к краю. Ни трещин, ни следов деформации. Никаких признаков удара.
— Нет повреждений на шахте лифта, — доложил Олег. — Гермозатвор в норме.
— Аварийный вход? — спросил Кабанов, не оборачиваясь.
Лейтенант переключил камеру. Вторая, снаружи, на уровне грунта, под толстым слоем маскировочной сетки и ложного дерна. Объектив был вмурован в бронестекло, защищённое от осколков и ЭМИ. Картинка дрожала от вибрации, оставшейся после ударной волны, но видимость все-таки имелась. Вокруг, пустота. Лес, что ещё ночью был густым и осенним, теперь напоминал выжженное поле. Стволы обуглены, ветви обломаны. Кое-где ещё тлели костры. Небо чёрное, без звёзд, затянутое пеплом. Ни движения. Ни птиц. Ни людей.
— Аварийный ход тоже цел, — ответил Олег. — Но…
Он не договорил. Все и так знали. Даже если бы они решились открыть люк, а для этого требовалась двойная авторизация и ручной обход трёх уровней блокировок, на поверхности их ждала смерть. Не сразу, но верная.
Аварийный ход был не лифтом, а узкой шахтой с вертикальной лестницей и двумя промежуточными гермокамерами. Он предназначался для эвакуации при пожаре или отказе лифта. В мирное время по нему раз в квартал поднимались техники для проверки внешних датчиков и антенн. Теперь он был просто ещё одним символом невозможного выхода.
— Отсеки? — спросил Кабанов.
— Связь с медпунктом есть. Токарева доложила, всё в порядке, запасы лекарств на месте. В инженерном, Плетнёв и Огурцов уже проверили дизели. В столовой, стабильно. В жилом секторе…
Олег замялся.
— Там всё закрыто. Никого.
На самом деле, в жилом секторе были двое, дежурный из тылового обеспечения и старший техник из группы обслуживания вентиляции. Они не входили в боевую смену, но оказались в бункере по воле случая. Один, потому что не успел уехать, другой, потому что задержался с ремонтом фильтра. Сейчас они сидели в своей каморке, молча, глядя в стены. Их не вызывали. Не было смысла.
— Люди на постах?
— «Лес-1» молчит с момента вспышки. «Ручей-3», тоже. Последние данные. Фон 150 рентген и растёт.
Кабанов тяжело выдохнул.
— Значит, мы действительно одни, — сказал полковник, но не как констатацию, а как приказ самому себе.
Лейтенант выключил камеры. Экраны погасли, оставив отражение его собственного лица, бледного, с залегшими тенями под глазами. . Он знал: даже если бы связь восстановилась, даже если бы кто-то выжил, подниматься наверх было бы бессмысленно. Не ради спасения. Не ради боя. Просто чтобы увидеть, как выглядит конец.
Но он не хотел этого видеть. Потому что знал: там, среди обломков и пепла, лежит его дом. И в нём, две маленькие души, которые так и не проснулись.
— Периметр чист, товарищ полковник, — сказал мужчина, отходя от пульта. — Никаких повреждений. Никаких вторжений. Только… тишина.
Кабанов кивнул.
— Принято. Возвращайся на пост.
Олег пошёл к своему пульту, чувствуя, как тяжелеет каждый шаг. Воздух был чист. Системы в норме. А мир мёртв.
Он говорил о воздухе, о цифрах, о процедурах. А в голове у него стояла картина горящего леса и тихой квартиры, где на кровати, в обнимку с подушками, спали его девочки. Его Соня и его Лерка. Они не проснулись. И теперь его долг был в том, чтобы все остальные в этой стальной могиле дышали как можно дольше.
Прошло несколько долгих часов. Снаружи всё давно было кончено. Здесь, внутри, медленно угасала надежда. Бункер погрузился в гнетущую, звенящую тишину, нарушаемую лишь монотонным гулом систем и редкими, скупыми докладами. Воздух стал тяжелее, гуще, хотя датчики показывали норму. Это была тяжесть самого настоящего отчаяния.
Огурцов сидел, уставясь в стену. Обычно довольно подвижное лицо сейчас было маской апатии. Зуев, закрыв глаза, безучастно раскачивался на стуле. Тонкие пальцы нервно теребили край куртки. Даже едкий цинизм Плетнёва иссяк. Он молча курил сигарету у своего пульта, напрочь игнорируя правила. Дым висел в неподвижном воздухе едким сизым облаком.
— Ты бы потушил, — еле слышно проговорил Грешин, морщась от дыма.
Его лицо было землистого цвета.
— Дышать и так…
— А ты не дыши, — огрызнулся Плетнёв, не поворачиваясь.
Он глубоко, демонстративно затянулся.
— Олежка, — кивнул он на Вязникова, — вон, старается, регенерирует нам. А я, может, хочу умереть от рака легких, а не от этой вашей сраной…
Он неопределенно махнул рукой.
— …скуки. Это моё гражданское право. В конце-то концов.
— Хочешь умереть от рака, так вали на верх, и подохнешь от этого самого рака.
— Да пошёл ты.
Вязников не вмешивался, лишь отметив про себя, что дым — это лишняя нагрузка на фильтры. Но спорить с Плетнёвым было бессмысленно.
Олег механически принялся проверять показания. CO₂ 0,7%. Температура: +20. Давление стабильное. Цифры были успокаивающе-обманчивы. Он видел те же цифры, что и шесть часов назад, но теперь он читал за ними иное. Запас кислорода на 72 часа. Это не был запас времени. Это был отсчет до конца. Он всё прекрасно понимал. Он представлял, как концентрация углекислого газа будет медленно, неумолимо ползти вверх. Сначала слабость, головная боль. Потом
