Долгая смена - Александр Науменко
Первая ракета достигла цели в 18:34 по местному времени. Подземный командный центр Стратегического командования США (STRATCOM) в Оффутт, штат Небраска. В момент пролёта над объектом реактор был выведен в режим аварийного распада, превратив окрестности в зону, непригодную для жизни на столетия. Вторая поразила базу ПРО в Форт-Грили, Аляска, оставив после себя не кратер, а невидимый, но вечный след радиоактивного загрязнения. «Буревестники» выполнили миссию, не огнём, а тишиной, в которой больше не мог дышать ни один человек.
Над Европой начался ад. Первые взрывы ударили по Рамштейну, главной авиабазе США в Германии. Огненный шар диаметром почти в два километра испарил всё в радиусе пяти. Ударная волна, прошедшая со скоростью сверхзвука, сравнялась с землёй пригорода на расстоянии пятнадцати километров. В Польше, у Слупска, где стояли системы ПРО «Иджис Ашор», земля вздыбилась, как живая. Бетон, сталь, электроника, всё обратилось в раскалённую пыль.
В Лондоне, в 1:00 по Гринвичу, небо вдруг стало белым. Люди на улицах подняли головы, и исчезли. Вспышка длилась доли секунды, но этого хватило, чтобы ослепить миллионы. Затем пришла ударная волна. Биг-Бен рухнул, как игрушечная башня. Темза вышла из берегов, неся с собой обломки, машины, тела. Всё, что было, стерто.
А в это время над Тихим океаном, над Атлантикой, над Арктикой, в космосе и в стратосфере, продолжали лететь сотни ракет. Они не знали, что их цели уже мертвы. Они несли своё предназначение до конца, как машины, как законы физики, как неумолимый рок.
Одна из «Трайдентов», сбившись с курса, после серии мощных ЭМИ-вспышек в верхних слоях атмосферы, упала в тайгу под Вологдой. Её боеголовка не сдетонировала. Но реактор в хвостовой части разорвался, залив лес радиацией. Другая «Минитмена» упала в болота под Псковом, оставив после себя воронку и мёртвую зону на десятки лет.
А «Сармат», несущий «Авангард», достиг цели. Над Вашингтоном, на высоте 30 километров, боеголовка отделилась, вошла в атмосферу со скоростью 20 Махов и ударила в землю рядом с Пентагоном. Взрыв был таким, что его зафиксировали сейсмографы в Антарктиде. Но никто уже не считывал данные.
Над выжженной землёй поднялся гриб. Потом второй. Третий. Сотни грибов, слившихся в одно чёрное облако, которое закрыло солнце над Северным полушарием. Наступила ядерная зима.
Ракеты выполнили свою миссию. Они не думали. Не жалели. Не ненавидели. Они просто были и летели. И в этом была вся трагедия.
***
Глухой, сдавленный удар пришел сквозь толщу стали и бетона не как оглушительный грохот, а как протяжный стон земли. Пол под ногами слегка дрогнул, заставив задребезжать чашки на столике у Огурцова. С потолка осыпалась мелкая пыль, затянув воздух серой дымкой. Зеленые огоньки на пульте Олега нервно мигнули, но не погасли. Системы всё ещё держались.
— Что это? — шепотом спросил Зуев, вжимаясь в спинку кресла. — Совсем близко.
— Неблизко, — сквозь зубы произнес Грешин, не отрывая глаз от экранов СПРН. — Но и не далеко. Где-то двадцать километров.
Кабанов, не меняя позы, смотрел на главный экран, где алым цветом теперь горели десятки меток о пусках с их стороны. Его лицо по-прежнему оставалось каменным.
— Сидоров! Доклад по связи!
Голос полковника прозвучал громче, перекрывая нарастающий гул.
— Пытаюсь! Ничего!
Майор лихорадочно переключал каналы.
— «Черёмуха», молчит! «Акация», молчит! Поднимаю аварийный КВ-передатчик!
Он ввел код, и по залу поплыл хриплый, прерывистый звук несущей частоты.
— Всем… кто слышит… ЦБУ-7… вызываем ЦНО, любой командный пункт… Приём!
В ответ из динамиков полился ровный, ни на секунду не прерывающийся белый шум. Ни щелчка, ни обрывка голоса, ни морзянки. Только это монотонное, всезаполняющее шипение, словно они слушали саму тишину, наступившую после конца света.
И тут Олег понял. Окончательно и бесповоротно. Он посмотрел на стены бункера, а увидел нечто иное. Он увидел, как ударная волна, сокрушающая всё на поверхности, катится по улицам их гарнизона. Как знакомые пятиэтажки с детскими площадками во дворе сложились, как карточные домики, под грудами бетона и искорёженной арматуры. Он увидел горящий лес, тот самый, по которому он ехал меньше часа назад, теперь пылающий факелом, деревья, вспыхивающие, как спички, в испепеляющей жаре.
И среди этого хаоса, в их квартире с обоями в мелкий цветочек… Соня. Лерка. Они даже не проснулись. Стекло окон оплавилось, стены сложились, а за ними пришла ослепительная вспышка, обращающая всё в пепел. Не было страха, не было боли. Был лишь миг между сном и небытием. Сотни других семей, их соседи, друзья, дети, бегавшие вчера по двору, всё это исчезло в одночасье. Стерто одним нажатием кнопки.
Он сейчас видел не просто «пятиэтажки». Он видел свою кухню. Облезлую надпись «Самый лучший папа» на кружке, которая, в его видении, не разбилась, а просто обратилась в пар. Он видел плюшевого жирафа Лерки на подоконнике, которого она всегда сажала «смотреть на улицу». Жираф вспыхнул, как сухая вата, прежде чем его сдуло ударной волной. Он слышал не грохот, а оглушительное, вакуумное молчание, наступившее после. Тишину, в которой больше не было ни Сониного сонного бормотания, ни Лериного смеха.
— Товарищ полковник… — тихо говорил Сидоров, но в гробовой тишине его слова прозвучали как выстрел.
Все повернулись к нему. Он смотрел на данные с внешних датчиков, и лицо его было каким-то уж совсем серым.
— Фон на посту «Лес-1»… 150 рентген. Растёт.
Зуев, услышав это, издал тихий, сдавленный стон и закрыл лицо руками. Тот безусый парень, который проверял у Олега документы всего час назад, казался ему теперь почти родным.
— Отслужили, пацаны, — глухо проронил Плетнёв, глядя в свой экран. — Зато честно. До конца. Ордена посмертно выпишут. Если будет, кому выписывать.
— Всё, тихо, почти с облегчением, выдохнул Огурцов и откинулся на спинку кресла, глядя в потолок. — Приплыли. Теперь мы здесь одни.
Кабанов медленно обвёл взглядом зал. Он видел бледные, осунувшиеся лица, дрожащие руки Зуева, остекленевший взгляд Грешина. Он видел Вязникова, который стоял у своего пульта, сжимая край стола так, что его костяшки побелели, но глаза, тем не менее, оставались сухими и пустыми. В них не было ни паники, ни отчаяния. Лишь ледяное, всепонимающее спокойствие.
— Никто не
