Долгая смена - Александр Науменко
Чтобы не сойти с ума, его сознание цеплялось за обрывки прошлого, яркие и болезненные, как осколки цветного стекла.
Он только что вернулся со смены, усталый, сонный. Дверь распахнулась, и навстречу ему, несясь по коридору, как ураган, летела Лерка. Ее глаза сияли. В руке она сжимала листок бумаги.
— Папа! Папа! Мы едем в Питер! Всем классом! В музеи!
Она запрыгнула ему на руки, вся взволнованная и тараторящая.
— Эрмитаж, Кунсткамера, Петропавловка! Учительница сказала!
Он смеялся, кружа ее, этот комочек безудержной радости, и думал о том, как скопить на эту поездку, как выпросить отпуск в Краснодар. Мир тогда был огромным и полным возможностей, а главной проблемой, деньги на билеты до Северной столицы.
Другой вечер. Они с Соней, уложив Лерку, сидели на диване перед телевизором. Какой-то старый фильм, который никто из них не смотрел. Он взял ее руку, узкую, с тонкими пальцами, на которых не было колец, кроме обручального. Просто держал. Потом начал слегка, почти нежно, проводить большим пальцем по ее костяшкам, чувствуя под кожей тонкие сухожилия. Соня не глядя повернула ладонь, сомкнула пальцы с его пальцами. И губы ее тронула та самая, чуть уставшая, но бесконечно родная улыбка, которая говорила: «Я здесь. Я с тобой. Всё хорошо».
И еще. Лето. Опушка леса у какой-то речушки. Дымок от мангала, смех. Их друзья, такие же молодые офицеры с женами. Соня, загорелая, в простом сарафане, нарезала салат на походном столе. Лерка с другими детьми гоняла по полю с мячом. Кто-то брынчал на гитаре. Он стоял, прислонившись к сосне, с банкой прохладного пива, и ловил этот момент. Запах хвои и жареного мяса, громкий радостный крик дочери, взгляд жены, встретившийся с ним через всю поляну. Он был абсолютно счастлив. Тогда, в тот миг, ему казалось, что так будет всегда.
Теперь «всегда» закончилось. Оно было там, наверху, обращено в радиоактивный пепел. А здесь, под землей, его «всегда» равнялось семидесяти двум часам. Он смотрел на своих товарищей, сломленных, подавленных, ушедших в себя. Кабанов пытался сохранить подобие порядка, но его приказы звучали всё тише, всё не формальнее. Они уже не были боевой сменой РВСН. Они были всего лишь горсткой людей, запертых в стальном гробу, который по воле случая и долга оказался их последним пристанищем.
Олег вздохнул, встал и прошел к пульту жизнеобеспечения. Никто не обратил на него внимания. Мужчина проверил герметичность шлюзов. Всё было надежно запечатано. Он являлся хорошим специалистом. Он обеспечил им чистый воздух на оставшееся время. И он доведет этот процесс до конца. Это было единственное, что у него осталось. Последняя обязанность перед людьми, с которыми его свел жребий умирать.
Лейтенант поймал на себе взгляд полковника Кабанова. Тот молча кивнул. В этом кивке было всё понимание, вся тяжесть их положения и молчаливое соглашение. Делать вид, что они всё еще несут службу. Пока могут.
Через двенадцать часов после начала конца света полковник Кабанов издал свой последний по-настоящему значимый приказ. Слегка хриплый голос, лишенный прежней стальной уверенности, но все еще властный, прозвучал в гробовой тишине зала.
— Внимание всем. С этого момента вводится режим строгой экономии ресурсов. Вода, по пол-литра в сутки на человека. Еда, только неприкосновенный запас: сухпайки и то, что осталось в личных термосах. Освещение, только в рабочих зонах. Остальные отсеки перевести на аварийное дежурное освещение.
Приказ был встречен молчаливым кивком. Протестовать было бессмысленно. Все и так понимали, чем дольше они протянут, тем мучительнее будет конец.
Олег, как и другие люди, в том числе и из остальных отсеков, получил свою пол-литровую бутылку с водой и паёк. Пресные галеты, тушёнка, несколько кусков сахара. Он отложил сахар. Лерка любила чай с двумя кусками… Мысль оборвалась, не успев оформиться, оставив во рту вкус горечи. Мужчина посмотрел на бутерброд, который Соня положила ему утром. Казалось, это было в другой жизни. Он не мог заставить себя его съесть.
Тишину вскоре нарушил резкий, сдавленный звук. Это было похоже на всхлип, переходящий в удушливый лай. Все обернулись. У своего пульта сидел старший лейтенант Зуев. Он судорожно хватал ртом воздух. Покрасневшие глаза были полны животного ужаса.
— Стены! — вдруг закричал он, скребя ногтями по металлу пульта. — Они сдвигаются! Нас сейчас раздавит! Воздуха!
— Зуев! — рявкнул Кабанов, но старший лейтенант его уже не слышал. Пальцы того впились в края стола так, что казалось, кости вот-вот треснут.
— Не могу… не могу дышать…
— Токарева! — выкрикнул полковник.
Из отсека в дальнем коридоре, выполнявшего функции медпункта, выбежала женщина в халате, фельдшер Вера Токарева, единственная женщина в их смене. Аристократическое лицо было уставшим и спокойным. Она подошла к Зуеву, положила руку ему на лоб.
— Игорь, дыши со мной. Медленно. Вдох… выдох.
Её голос был ровным, почти гипнотическим. Это была паническая атака, спровоцированная осознанием заточения и неизбежности. Пока она пыталась успокоить Зуева, майор Сидоров, бледный как полотно, схватился за грудь.
— Голова… кружится…
Его речь стала заплетающейся.
— Да что ж такое, — прошептал полковник устало. — Всё прямо разом…
Токарева метнулась к нему, на ходу накладывая манжету тонометра. Цифры на экране были пугающими.
— Гипертонический кризис, — констатировала она, уже вкалывая ему успокоительное. — Всё, товарищи. Спокойствие. Паника убьёт быстрее, чем радиация.
В этот момент Грешин, до сих пор молча перебиравший частоты на своём пульте, резко снял наушники и швырнул их на стол.
— Ничего! — сорвался его голос на крик, полный отчаяния и ярости. — Ни черта! Ни ЦНО, ни других ЦБУ, даже «Периметр» молчит! Система мертва!
Он обвёл всех диким взглядом.
— Понимаете? «Периметр» молчит! Ему некого оповещать! Нас просто… забыли!
Он тяжело дышал, а потом произнёс то, о чём все боялись подумать, опустив голос до шёпота, который был слышен в любой точке зала:
— Если бы Москва жила… если бы кто-то выжил… мы бы уже слышали «Кремль-1».
Легендарный аварийный радиомаяк. Голос из-под руин, отдающий приказы выжившим. В ответ была лишь мёртвая, всепоглощающая тишина.
