Долгая смена - Александр Науменко
Спустя несколько часов Олег встал. Не потому что нужно было. Просто тело требовало движения. Слишком долго сидеть на одном месте в замкнутом пространстве, всё равно что ускорять собственное разложение. Он кивнул Кабанову. Тот слегка махнул рукой.
Коридор за дверью дежурного зала был узким, обшитым сталью с редкими вставками из виброгасящего пластика. Пол, рифлёный алюминий, чтобы не скользил даже в мокрой обуви. С потолка сочился тусклый свет аварийных ламп: жёлто-зелёный, мерцающий, как больничный. Воздух здесь был чуть прохладнее, но уже чувствовался запах, смесь машинного масла, пота и того самого металлического привкуса, что появляется, когда фильтры начинают уставать.
Он прошёл мимо закрытой двери медпункта. За ней, тишина. Токарева, наверное, дремала в кресле, положив голову на край кушетки. Дальше, инженерный отсек. Дверь приоткрыта. Внутри, Плетнёв, сидящий на перевёрнутом ящике, курил, упершись взглядом в гудящий дизель. Его лицо было в тени, но Олег видел, как дрожит пепел на кончике сигареты. Тот даже не обернулся.
Через тридцать метров, шахта лифта. Двери, массивные, с толстыми резиновыми уплотнителями и табличкой «ВЫХОД ЗАПРЕЩЁН БЕЗ РАЗРЕШЕНИЯ КОМАНДИРА». Они были закрыты на все три замка: механический, гидравлический и электронный. Индикатор над ними, тусклый красный глаз, мигал ровно, без сбоев.
«Готов к работе, но не будет использован», — подумал Олег.
Он постоял у дверей, глядя в пол. Под ногами, трещина в бетоне, едва заметная, оставшаяся от удара. Он провёл носком обуви по ней. Никаких вибраций. Никаких звуков снаружи. Только тишина, плотная, как свинец. Потом он пошёл дальше, в сторону столовой, сунув руки в карманы, низко опустив голову.
Дверь была приоткрыта. Внутри, полумрак. Освещение отключили для экономии, горела лишь одна лампа над плитой. У плиты стоял повар, старший сержант Марченко, плотный, седой, с лицом, изборождённым морщинами. Он не готовил. Он просто стоял, глядя в кастрюлю, в которой ещё утром варились щи. Теперь там застыл жирный бульон, покрытый плёнкой. На столе, недоеденный хлеб, кружка с остывшим чаем, ложка. Всё так, как будто люди вот-вот вернутся.
Марченко обернулся. Увидел Олега, и кивнул, не говоря ни слова. В его глазах не было паники, не было даже усталости. Было что-то хуже. Покорность. Он знал своё место. Даже если никто больше не будет есть, он всё равно будет здесь. Потому что это его долг. Потому что порядок, последнее, что ещё держит их от безумия.
— Хлеб свежий ещё, — тихо сказал он. — Если что…
Олег кивнул, но брать не стал.
— Спасибо, дядя Вася.
Он постоял ещё немного, глядя на ряды пустых столов, на стену с расписанием меню на неделю вперёд. «Понедельник: гречка с тушёнкой, компот из сухофруктов» , и вышел.
По пути обратно он заглянул в жилой отсек. Двери кают оказались закрыты. За одной, слышалось тихое посапывание. За другой, видно в щель, трое играли в карты. Никто не плакал. Плакать уже не было сил. И смысла.
Когда он вернулся в дежурный зал, все сидели на своих местах. Никто не заметил его отсутствия. Или не показал виду. Олег сел за пульт «Воздух-7», проверил показания. CO₂ — 0,9%. Температура: +20. Давление: стабильно. Всё в норме.
Он глубоко вдохнул. Воздух пока чист. Люди, живы. А мир, мёртв.
Грешин, который до этого сидел неподвижно, вдруг сорвал наушники.
— Было! — крикнул он, и все вздрогнули.
— Что было? — подался вперед Кабанов.
— Голос, детский… — прошептал тот, и его губы задрожали. — «мама»… прямо в эфире…
Он дико огляделся, а потом с силой ударил кулаком по пульту.
— Это помехи! Это всё помехи!
Осознание окончательно и бесповоротно накрыло их, как лавина. Они были одни. Не просто в бункере. Они были одни в мёртвом мире.
Раскол, который лишь намечался, теперь проступил явно. Огурцов и Зуев, получивший укол, погрузились в полную апатию, не отвечая на вопросы и не реагируя на окружающих. Плетнёв смотрел на них с горькой усмешкой.
— Ну что, герои, мля? Совершили акт возмездия. Целый мир в тартарары спустили. А теперь будем сидеть и ждать, когда этот ваш сраный воздух…
Он кивнул в сторону Олега.
— кончится, к едрёной фене, , и мы начнём задыхаться в этой консервной банке. Красиво жить не запретишь.
Кабанов сидел у своего пульта, держа в руках кружку с давно остывшим, густым как мазут кофе. Он поднёс её ко рту, и все увидели, как мелко, предательски дрожат его пальцы. Тот, кто всего несколько часов назад отдавал приказ на запуск ответного ядерного армагеддона, теперь не мог удержать безобидную кружку. Он был последним оплотом порядка, и этот оплот давал трещины.
Олег наблюдал за этим молча. Мужчина не испытывал ни страха, ни гнева к Плетнёву. Он просто смотрел на датчик CO₂. Показатель медленно, но неуклонно полз вверх. Он мысленно рассчитал, когда фильтры перестанут справляться. Лейтенант знал, что Плетнёв, в своём цинизме, был прав. Их героизм остался там, в прошлом, в момент нажатия кнопки. Теперь начиналась другая история. Медленная, серая и бесславная агония. И он, инженер-лейтенант Олег Вязников, должен был вести учёт этой агонии по приборам. До самого конца.
***
Трое суток. Цифра, от которой стыла кровь. Семьдесят два часа в стальной ловушке, отрезанной от мира, который, возможно, больше не существовал. Воздух стал тяжелым, влажным, с привкусом металла и страха. Головные боли, тупые и навязчивые, стали их постоянными спутниками. Физическое истощение накладывалось на моральный распад.
Именно тогда техник-интендант Огурцов, до этого молча сидевший в ступоре, вдруг поднял голову. В его глазах горела лихорадочная, безумная надежда.
— А может… выйти? Проверить… Вдруг не всё так плохо? Вдруг где-то…
Он не успел договорить. Полковник Кабанов, сидевший с закрытыми глазами, резко вскинул голову. Его лицо было даже уже не серым от усталости, а каким-то бледным, но взгляд оставался острым.
— Фон за бортом, чёртова уйма рентген, — отрезал он, и его слова прозвучали как приговор. — Ты выйдешь, и умрёшь в муках за двадцать минут.
Он перевёл взгляд на Олега, ища подтверждения. Тот молча кивнул. Он понимал. Его долг, смысл его существования теперь сводился к одному, держать этих людей в живых. Даже если это была бессмысленная, отложенная агония. Даже если за стенами не осталось ничего, ради
