Туман - Александр Науменко

Инструмент оказался старым, его лакированные бока были поцарапаны, но в руках музыканта он оживал. И музыка, которую он играл, была невыносимо прекрасна. Это была не просто мелодия. Это был плач по ушедшему миру, реквием по красоте, гармонии и смыслу. Звуки виолончели, глубокие и печальные, плыли над грязным переулком, и казалось, что сам город на мгновение замер, прислушиваясь.

Вокруг музыканта собралось несколько человек. Они не аплодировали. Они просто стояли и слушали, и на их измученных лицах отражалось что-то давно забытое, человеческая скорбь, а не животный страх. Джед не разбирался в классической музыке, но эта мелодия проникла ему под кожу, затронув струны, о существовании которых он и не подозревал.

Музыкант играл с закрытыми глазами, и по его щеке катилась одинокая слеза. Он не просил денег. Он просто прощался. Прощался с миром так, как умел. Да, определённо, это было страшнее любого крика.

Пройдя дальше, Джед увидел толпу, собравшуюся у подножия высотного жилого дома. Люди не кричали, не паниковали. Они просто стояли и смотрели вверх. Джед проследил за их взглядами. На краю крыши, на самом парапете, стояла крошечная фигурка женщины в белом платье. Ветер трепал её волосы и подол. Она не колебалась. Она просто смотрела вниз, на город, на толпу. Кто-то внизу снимал происходящее на телефон. Кто-то крикнул:

— о, боже! Давай, прыгай уже, не тяни!».

Джед почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Он видел, как люди убивают друг друга. Он видел, как они умирают от голода и болезней. Но он никогда не видел, чтобы смерть другого человека превращалась в зрелище, в развлечение для толпы, потерявшей последние остатки сочувствия. Он не стал ждать развязки. Он развернулся и почти бегом пошёл прочь, не разбирая дороги, прочь от этого театра абсурда, прочь от этого кладбища человеческих душ.

Город не просто умирал. Он гнил заживо. И этот запах гнили был страшнее запаха смерти, который ждал их всех в молочной мгле на горизонте.

Пройдя ещё около десятка метров, Стоун замер. На обочине, у стены, поджав под себя ноги, сидела знакомая фигура. Рыжие, но теперь уже тусклые и грязные волосы, изодранная майка на тонких лямках, осунувшееся лицо. Голые ноги, свежий синяк на скуле.

«Не может быть, — пронеслось в голове. — Сегодня прямо какой-то день встречи».

Помедлив с минуту, он всё-таки подошёл и остановился напротив. Девушка подняла пустые глаза и посмотрела на него. Это была Ава Сент-Клер. Одна из спутниц миллиардера.

Её вид был довольно плачевным. От былой холёной красавицы не осталось и следа.

— Что ты здесь делаешь? — тихо спросил Джед.

— Сижу, — ответила она безжизненным голосом.

— Долго сидишь?

— Не знаю. День. Может, два.

— А почему сидишь?

— Жду.

— Чего ждёшь?

— Не знаю, — пожала она худыми плечами. — Конца, наверное.

— Где Адамс? Где остальные?

На её губах появилась слабая, горькая усмешка.

— Адамс…

Девушка убрала волосы с лица.

— этот ублюдок попытался нас продать.

— Продать?

— Какому-то местному бандюку. За место на частном самолёте. Зои и Лекси… их увели. А я… я врезала ему коленом между ног, когда он не ожидал, и сбежала. С тех пор скитаюсь.

— И что ты делала всё это время?

Она отвела взгляд.

— Выживала, — прошептала рыжеволосая. — Торговала собой. Чем ещё я могла? Ночевала в подъездах, на чердаках… а теперь… теперь я просто устала. У меня больше нет сил.

— А почему не вернулась на яхту?

Девушка медлила с ответом, теребя край рваной майки.

— Боялась.

— Чего боялась?

— Вас.

Она наконец посмотрела ему в глаза, и в них блеснули слёзы.

— Что не примете. Что прогоните. После того, как я себя вела…

Джед долго молчал, глядя на неё. Он видел перед собой не заносчивую стерву, а сломленного, напуганного ребёнка.

— Есть хочешь? — вдруг спросил он.

Девушка неуверенно кивнула, не веря своим ушам.

— Пойдём.

— Но… ваши… на яхте…

— Их там нет, — сказал Джед. — Пойдём.

Он помог ей подняться. Она шаталась от слабости. И они вместе пошли по заполненным улицам. Молча, каждый погружённый в свои мысли.

— Эй, слышь, дед, сколько за девочку?

Это был бородач,. Крупный мужчина лет сорока, который, как и многие решил остаться в городе. Или просто не имелось возможности выбраться. Впрочем, некоторые пошли пешком.

— Не продаётся, — ответил Стоун на английском.

— Чего? Чего ты сказал, старый сморчок?

Старик повторил на русском.

— Нет.

— Что, нет? Тебе жалко? Завтра нас уже не будет, так не все ли равно?

— Нет.

— Ах ты, старый козёл… — взревел мужчина, протягивая вперёд руки. — Не хочешь нормально, я сам возьму!

Джед молча достал револьвер и выстрелил. Ава вскрикнула, глядя на то, как бородач, держась за живот, опускается на грязную плитку. Между пальцев сочилась кровь.

— Сукин ты сын… — бросил он, хрипя, закатывая глаза.

Они достигли порта, где кораблей стало заметно меньше, и поднялись на борт. Ава, дрожа от слабости и пережитого, опустилась на скамью на корме, кутаясь в плед, который дал ей Джед. Она смотрела на суету порта пустыми глазами. Стоун не торопил её. Он понимал, что девушке нужно время, чтобы осознать, что она в безопасности. По крайней мере, во временной, относительной безопасности.

Старик продолжал стоять у лееров, глядя на воду, когда заметил небольшой, потрёпанный катер, который медленно шёл к их причалу. За штурвалом стоял пожилой мужчина в прорезиненном комбинезоне. Его лицо было тёмным от загара и изрезано глубокими морщинами. Он глушил мотор и, подхватив багор, ловко подтянулся к пирсу. На дне его катера серебрилась свежая рыба.

Люди на берегу, казалось, не замечали надвигающегося с запада конца света. Горизонт уже не был чистым. Он был подёрнут белесой дымкой, которая отличалась от обычного морского тумана. Она была гораздо плотнее, неподвижнее. Но и рыбак, и портовые рабочие, и другие беженцы на соседних лодках старались не смотреть туда. Они жили сегодняшним днём, последним или предпоследним, выполняя привычные