АдвокатЪ - Саша Фишер

он смог войти внутрь, нужно придать ему соответствующий вид. Приличная одежда, понимаете? Не просто приличная, желательно по последней столичной моде. Ваш супруг был…

— Об этом не может быть и речи! — вспыхнула вдова и скрестила руки на груди.

— Я предупреждал, что просьба будет необычной, — продолжил я. — Дело в том, что мы собрали все свидетельства, какие только возможно. Но против нас, к сожалению, ведут нечестную игру. Вы, должно быть, слышали, как возле лавки уже идут разговорчики о том, что Иван Трофимович выходил на крыльцо?

Вдова молчала, поджав губы. На меня она не смотрела, взгляд ее был направлен в сторону занавешенной черным муслином рамы.

— На суде, — продолжил я. — Сторона Кузнецова будет упирать в то, что у Ведерникова были моменты просветления ума. И подписал он эту расписку как раз в один из таковых. Стало быть, применить к этому делу статью 1017 мы не сможем. Александр Сергеевич, конечно, постарается убедить присяжных… — я сделал паузу.

— Но, Аркадий Ильич, я не понимаю… — лицо вдовы сделалось беспомощным.

— Я не случайно спрашивал вас про Кузнецова, — сказал я. — Потому что в этом деле двое пострадавших. Нет-нет, я не предлагаю вам сопереживать компаньону вашего мужа, карточный проигрыш никак не извиняет его жульничества с распиской. Но именно это и есть наш с вами шанс выиграть дело.

— Карточный долг Кузнецова? — нахмурилась вдова.

— Это не просто долг, — сказал я. — Это долг, с которым он мог рассчитаться, только заполучив лавку целиком.

— Какой ужас… — вдова крепко сжала руки. — Это какой-то ужасный непрекращающийся кошмар…

— Прасковья Андреевна, доверьтесь мне, — мягко сказал я. — Поверьте, мне не хотелось тревожить память вашего покойного мужа. Но его вещи могут послужить восстановлению справедливости.

— Вы хотите, чтобы в сюртуке Ивана какой-то карточный жулик вошел в притон? — с плохо скрываемой неприязнью спросила она.

— В сюртуке вашего мужа в притон войдет тот, кто поможет доказать, почему его имя втаптывают в грязь, — терпеливо объяснил я.

Вдова задумалась. Лицо ее стало замкнутым, в сжатых пальцах она комкала платок с вышитой каймой. Потом она посмотрела на меня и кивнула. Потом повернулась и вышла из кабинета. Ее негромкие шаги сначала удалились, но уже через минуту она вернулась, держа в руках тот сюртук, что я видел на вешалке. Тонкие пальцы вдовы нервно поглаживали дорогую ткань с шелковым отливом.

— Хорошо, — сказала она. — Присылайте ко мне этого вашего… жулика. Я… я помогу привести его в божеский вид. Прикажу исопить баню, если потребуется. Только… Только пусть он зайдет не с парадного входа…

Весь следующий день в конторе прошел в деловой суете. Сергей Аполлонович был раздражен, раздавал всем спешные задания, покрикивал, что нужно все срочно и немедленно. Досталось и Павлу, и Александру, и мне, и писарю.

Возражений он не терпел, даже на обед никого не выпустил.

От пера у меня к вечеру ныли пальцы. Но голова была занята нашим вечерним делом. К Панкрату с утра и отправил Федьку, наказав тому передать записку, вручить Панкрату и проводить его к дому вдовы. С черного хода, как она и просила.

Но куда больше меня занимала другое. Я не хотел отпускать Панкрата в «самостоятельное плаванье». Он, конечно, тертый калач и все такое, но где гарантия, что в разгар игры он не сорвется и не позабудет о том, зачем пришел? Вскружит голову атмосфера игорного притона, взыграют былые инстинкты…

Вот только в Клубе Приказчиков все время трется Сычев. А он-то точно знает мя в лицо. Так что мне бы тоже озаботиться «соответствующим видом». Вот только каким?

Я мельком посмотрел на себя в зеркало.

Этот мой многострадальный сюртук он видел уже неоднократно, стало быть, мне нужно предстать в другом виде. Таком, на который меньше всего обращают внимание.

Задумавшись, я посадил на документе кляксу.

Скомкал бумагу, пока никто не видит, и принялся быстро переписывать документ.

Сенька Рябой носит на голове картуз, который натягивает до самых ушей. Если надеть свою сменную рубаху, одолжить у Федьки суконную жилетку, а у Сеньки — картуз, то я сойду за мальчишку-слугу, на которых мало кто обращает внимание.

Рискованно, конечно, но если Панкрат со своей ролью справится, то на меня никто смотреть и не будет…

— Аркашка, ты опять ворон ловишь⁈ — раздался над моим ухом голос Сергея Аполлоновича. Он грохнул об стол рядом со мной толстенной картонной папкой так громко, что я чуть не подпрыгнул. — Послал же бог работничков, один трех слов без ошибок связать не может, другой в облаках витает где-то! Реестр составь! И чтобы все пронумеровано было четко, от и до, а не как в прошлый раз!

Мой взгляд метнулся к часам. Стрелки неумолимо двигались к пяти. До оговоренного времени оставалось всего ничего. А папка выглядела толстенной, как дом.

«Соберись, Аркадий!» — скомандовал я себе, развязал тесемки папки и положил перед собой чистый лист бумаги. Разлиновал его в таблицу. Так, отчетная ведомость за март одна тысяча восемьсот восемьдесят седьмого года…

Перо стремительно скользило по бумаге, буквы ложились ровно, одна за одной.

Я приказал себе ни на что не отвлекаться, буду смотреть на часы все время, тогда точно не успею.

Пачка документов уменьшалась предательски медленно. А Сергей Аполлонович стоял за своей конторкой и не спускал с меня глаз.

Еще один лист.

И еще.

Цифры, наименования, даты.

Главное — не спешить и не суетиться. Бумага суеты не терпит.

Когда часы пробили четверть седьмого, Сергей Аполлонович захлопнул крышку своего бюро и без слова вышел из контор. Павел во стоном облегчения откинулся на спинку кресла, но я не спешил вскакивать.

Предпоследний лист.

Последний.

Я поставил точку, аккуратно посыпал свежие записи песком, бережно сдул песчинки. Вернул документы в папку, тщательно выровнял края, аккуратно завязал тесемки.

До Ильинки я мчался бегом. Оглядывался иногда, как на меня реагируют прохожие. Но догадка о том, что дворовый мальчишка, куда-то мчащийся по своим мальчишеским делам, никому неинтересное зрелище. Все же был хоть какой-то плюс в том, что Аркашка — такой худосочный, что выглядит даже младше своих лет.

— Куды прешь? — горничная Ведерниковой замахнулась на меня, едва открыв дверь черного входа.

— Вы меня не узнали? — спросил я, приподнимая козырек картуза. — Это хорошо. Позвольте, я все же войду?

Пожилая женщина мелко перекрестилась, но провела меня в дом. Панкрат и вдова ждали в прихожей. Вдова нервничала, поправляя сюртук своего покойного супруга. Панкрат же… Я бы не сказал, что это была разительная перемена, все же, когда я его в первый