Курорт - Александр Науменко
В этот миг Настя, всё это время покачивавшаяся на барном стуле в такт басам, слегка подалась вперёд. Её глаза, мутные и расфокусированные, остановились на мне. Она поманила меня пальцем, требовательно, как хозяйка манит нашкодившего щенка.
Я перегнулся через широкую стойку, стараясь перекричать грохот музыки:
— Не слышу! Повторите!
Настя приблизилась. Я думал, она хочет сделать дозаказ или что-нибудь другое, поэтому рефлекторно подставил ухо поближе к её губам. И тут же отпрянул, врезавшись поясницей в заднюю станцию бара.
Меня словно током ударило. Мокрой, горячей мочки уха коснулся её влажный язык. Она провела им медленно, снизу вверх, с каким-то пугающим, животным сладострастием.
Я вытаращил глаза, глядя на неё с изумлением и лёгкой опаской. Сердце беспокойно заколотилось. Настя же лишь откинулась назад, сделала большой глоток своего «Розового фламинго» и довольно, по-кошачьи сощурилась. Зрачки у неё были расширены настолько, что почти скрыли карий цвет радужки. Она явно находилась под действием чего-то более тяжёлого, чем просто алкоголь.
— Хочешь потрогать мою грудь? — вдруг поинтересовалась она.
Голос прозвучал на удивление чётко, прорезавшись сквозь визг Марины Бри о «бриллиантах в три карата».
«Чёрт!» — подумалось мне.
Она положила ладонь на свою левую грудь, едва прикрытую треугольником дорогой ткани, и чуть сжала её.
Я быстро, панически огляделся по сторонам. Артём на другом конце бара пробивал чек, яростно тыкая пальцем в монитор. Виктор, стоя спиной, смешивал очередной «Лонг-Айленд». Никто ничего не видел.
— Так хочешь или нет? — продолжала настаивать девушка, и в её голосе появились капризные, злые нотки. — Натуральная. Тройка. Петя за неё пятьсот тысяч отдал.
«Натуральная, за пятьсот тысяч?»
Скажу честно, это не было чем-то из ряда вон выходящим. Точнее, лично со мной такое происходило впервые, я всё-таки был здесь новеньким. Но в курилке, за корпусами, где мы прятались от начальства, старшие товарищи рассказывали такое, от чего уши вяли.
Здесь, в этом закрытом мире, стирались границы дозволенного. Персонал для гостей был чем-то вроде одушевлённых игрушек, функции которых не ограничивались подачей полотенец.
Я вспомнил историю про Пашку, официанта из рыбного ресторана. Высокий, статный парень, он приглянулся жене одного угольного магната. Та, будучи подшофе, прямо за ужином, пока муж отошёл отлить, сунула ему в карман фартука ключ-карту от бунгало и шепнула номер. Пашка, дурак, пошёл. Думал, приключение, чаевые, сладкая жизнь. Через час его вывели через чёрный ход с разбитым лицом и сломанным носом. Охрана магната перехватила его на выходе. Официальная версия, попытка кражи часов. Пашку уволили без выходного пособия, и ему ещё повезло, что на него не завели уголовное дело. Он потом месяц лежал в районной больнице, а мы скидывались ему на лекарства.
Был ещё случай с Игорем, инструктором по вейкбордингу. Его «сняла» компания весёлых дам бальзаковского возраста, праздновавших развод одной из подруг. Игорь вернулся через два дня, зелёный, с трясущимися руками. Говорил, что его заставляли делать такое, что он теперь на женщин смотреть не может. Денег ему дали, много, но он через неделю уволился и уехал домой, в Сызрань. Психика не выдержала.
А чаще всего к молодым парням вроде меня клеились именно такие, богатые, ухоженные, но старухи, обвешанные золотом, с кожей, натянутой на череп так, что глаза не закрывались. Они искали «свежую кровь», покупали ласку за деньги, думая, что всё в этом мире продаётся. От их приторных духов и дряблых рук с дорогими кольцами хотелось лезть на стену.
Но Настя… Настя была другой. Молодая, красивая той самой глянцевой, порочной красотой. В любой другой ситуации, окажись мы в клубе Краснодара или на набережной Геленджика, я бы, наверное, душу продал за такое предложение. Запретный плод был сладок, и гормоны в восемнадцать лет били в набат.
Однако страх потерять это место, страх перед тем самым Петей с его бычьим взглядом, и перед вездесущей службой безопасности оказался сильнее. Я видел камеры. Черные глазки объективов смотрели на нас с каждого угла навеса.
— Так как?
Настя почти полностью легла грудью на стойку. Её мягкая плоть расплылась по холодному камню, бретелька сползла с плеча.
— Ну же, мальчик… — прошептала она.
Я отрицательно замотал головой, отступая на шаг назад, к раковинам.
— Нет. Извините. Нельзя.
Её лицо мгновенно изменилось. Расслабленная, похотливая маска сползла, уступив место детской, злой обиде. Брови сошлись на переносице, губы скривились. Она явно не привыкла слышать слово «нет». Особенно здесь. Особенно от обслуги, от «мебели».
— Ты что, импотент? — громко, так, что перекрыло даже музыку, крикнула она.
В этот момент музыка, казалось, стала ещё громче, достигнув пика крещендо, а следом раздались резкие, сухие хлопки.
Тра-та-та-та. Пауза. Тра-та-та. Следом что-то громко хлопнуло, будто взорвалась огромная шутиха. Народ у бассейна и перед сценой восторженно заорал. Все решили, что это часть шоу. Фейерверк средь бела дня? Почему бы и нет, за такие-то деньги.
Настя всё ещё смотрела на меня, пытаясь своим затуманенным мозгом переварить отказ, когда краем глаза я заметил движение справа. Виктор.
Он не просто подошёл, он подлетел ко мне, опрокинув по пути банку с трубочками. Лицо его было белым, как мел, а глаза вытаращены так, что казалось, сейчас выпадут из орбит. Он схватил меня за плечо, больно впиваясь пальцами, и принялся что-то орать прямо в лицо, брызгая слюной. Губы его шевелились, но я не слышал.
— Что? — крикнул я, стряхивая его руку. — Витёк, ты чего?!
Музыка всё ещё долбила, но сквозь неё теперь отчётливо прорывались эти странные, сухие щелчки.
— Стреляют! — наконец прорвался его голос сквозь басы.
Он сорвался на фальцет.
— Стреляют, дурак!
— Что? Кто?
— Там стреляют! Ложись!
Я тупо смотрел на него. Мозг отказывался воспринимать информацию. Какая стрельба? Это курорт. Здесь охрана на входе проверяет даже пачки сигарет. Здесь покой и нега. Здесь Марина Бри поёт про «Праду».
Но звуки изменились. Теперь, когда я прислушался, я понял — это не петарды. Петарды хлопают весело, гулко.
