На острие скальпеля - Одри Блейк
– Что же можно сделать? – поинтересовалась леди Стивенсон, сузив глаза, словно этим острым прищуром могла проникнуть в сокровенные мысли Дэниела.
– Действительно, что? Больницы таких детей не принимают, мы с доктором Крофтом пытаемся помочь, но дело требует немалых расходов. Доктор заложил свой дом и сейчас пытается строить более современную лечебницу, чтобы спасать маленьких пациентов. – Восторженные взгляды дам обратились на Хораса, стоявшего у окна. Дэниел понизил голос до тихо-печального: – Но, боюсь, у нас не хватит средств реализовать все наши планы и надежды.
– Знаете ли вы, что моя Дороти переболела дифтерией и выжила? – спросила леди Стивенсон, ни на кого не глядя.
Теперь званый ужин обрел смысл. Крофт наверняка знал о дочери леди Стивенсон. Возможно, сам ее и лечил.
– Это замечательно! – воскликнул Дэниел. – У вас, должно быть, большой талант к уходу за больными, раз Дороти выдержала такое испытание. Юная леди просто великолепна. Украшение общества.
«Перебор?» Он с тревогой наблюдал, не переусердствовал ли с похвалами. Но нет: отведенные глаза леди Стивенсон увлажнились. «Действуй деликатно». Надо отделить этих богатых покровителей от их фунтов и гиней с таким же мастерством и терпением, с каким отделяют мышцы от костей, фасции от органов.
Мистер Мюррелл выпрямился, оглядывая расстроенные женские лица вокруг.
– Пожалуй, тема уж очень удручающая. Подобные воспоминания болезненны, к тому же леди Вудбайн… – Он замолчал, не зная, как продолжить. Правила обращения с беременными женщинами были плохо прописаны и чреваты опасностями. Он крепче сжал руку Мэй. – Пойдем, дорогая. Жизнь продолжается.
Он не стал дожидаться ответа спутницы, а просто повел ее прочь, не замечая или не обращая внимания, что она до последней секунды медлила, бросая виноватые взгляды на других дам и на Гибсона. По мнению Дэниела, подбородок у нового жениха Мэй был слишком надменным, а нос слишком часто морщился, выдавая затаенное презрение.
Мэй, чьи напряженные плечи выражали молчаливое недовольство тем, что ее грубо оторвали от общей беседы, против воли оказалась в поле зрения лорда Стивенсона.
– Какая сумма нужна, доктор Гибсон? – Леди Стивенсон заметила пристальный взгляд Дэниела в сторону Мэй, и ее вопрос прозвучал резко и требовательно.
– Это… я… – Дэниел покосился на Хораса, который, к счастью, наблюдал за происходящим. – Насколько мне известно, доктору Крофту гордость не позволяет принимать пожертвования. Вот бы кто‐то сумел обворожить и убедить его… – Он умоляюще посмотрел на леди Вудбайн. – Желаю удачи.
Тут к ним подошел Хорас, приветствуя собравшихся, и умело изобразил удивление деликатной темой беседы. Дэниел тихонько выдохнул: теперь ему оставалось только кивать в знак сочувствия и согласия, пока наставник мастерски играл свою роль – сначала слегка возмутился, когда его спросили, нужны ли ему деньги, затем вежливо отказался, после чего поведал о своих больных дифтерией.
В другом конце зала Мэй больше не поглаживали с нежностью. Рука мистера Мюррелла маячила у нее за спиной, словно пастуший посох, не давая девушке отойти в сторону.
Наблюдать за Мэй с другого конца зала на вечеринке было не в новинку для Дэниела. Будучи на шесть лет старше, он, вернувшись из медицинской школы во Франции, довел это умение до совершенства, когда до выхода в свет девушке оставался еще год, но она была уже достаточно взрослой, чтобы волновать молодых людей и их родственников. Мэй согласилась выйти за него замуж, когда ей было восемнадцать, даже зная, что пожениться они смогут только через три года. Но за полгода до уже назначенной свадьбы случилась Нора.
Дэниел уставился на прозрачную жидкость в своем бокале, борясь с чувством стыда, омрачавшим его мысли. Он был человеком верным и порядочным, но скрытным. Узнав о самой сокровенной тайне Хораса – прекрасной воспитаннице с руками хирурга, – он перестал писать Мэй, ничего не говоря ей о своем невольном интересе к этой странной девушке и очарованности ею. И, надо признаться, Мэй не так уж и не подходила ему. Конечно, ее совершенно не интересовала медицина, но ведь и он был абсолютно равнодушен к французской моде. Как и у большинства вполне благополучных пар, их отношения наверняка сложились бы вполне удовлетворительно, но счастья не принесли бы. Теперь Дэниел это знал. И для понимания потребовались переживания сродни откровению, общность интеллектуальных и романтических увлечений. С другой девушкой.
Он подвел Мэй – как и она подвела его, бросив в самый трудный час. И теперь ее ревностно охранял другой мужчина, а Нору от Дэниела отделяли моря и горы, а также годы. Гибсон, прикусив щеку изнутри, наблюдал, как от прозрачных стенок бокала отлетают пузырьки шампанского. Похоже, ни он, ни Мэй не следовали сценарию, который им написали еще в детстве. Услышав, какую сумму обещает леди Стивенсон, молодой человек ощутил слабый укол облегчения. Конечно, он не мог говорить за Мэй, но надеялся, что каждый из них будет счастливее в том будущем, которое они выбрали сами, а не в том, с которым просто свыклись.
Дэниел заметил на щеке Хораса ямочку – она появлялась, когда наставник торжествовал, – и улыбнулся в ответ.
Но был бы куда счастливее, если бы Нора вернулась.
Глава 20
Нора смотрела, как доктор Маренко настраивает крошечный окуляр.
– Это световой микроскоп, – сказала Магдалина, которую Нора наконец‐то привыкла называть по имени. – Принадлежал моей матери.
Нора никогда не видела ничего подобного. Это была не латунная вертикальная трубка, как у Хораса, а тяжелый деревянный ящик с хрупкими зеркалами и линзами, выступающими сверху.
– Итальянская модель, чтобы рассматривать и зарисовывать образцы, – добавила Магдалина. – Теперь мы просто ждем, пока нам вечером доставят новый образец.
– Что за образец? – спросила Нора, внутренне ликуя от чести провести уединенный вечер с наставницей.
– Терпение. – И Магдалина выпрямилась перед инструментом. Нора восхищенным взглядом окинула ее наряд с темно-синим лифом и широкими, похожими на пелерину рукавами, украшенный золотым шитьем и сапфирами. Из распашной юбки без кринолина выглядывала сборчатая нижняя; когда Магдалина шла, мягкая ткань струилась вокруг ее ног, и эффект был гипнотическим. Впрочем, гипнотическим для Норы в доме Магдалины оказалось всё: приглушенный свет торшеров зеленого стекла, гобелены, на которых были изображены не привычные сцены из римских мифов, а странные племенные узоры, фигурки экзотических животных, марширующие по каминной полке. На стене в раме висела картина, изображающая женщину с сурово сложенными губами, а под ней – написанный темным маслом портрет мальчика. Должно быть, взгляд Норы задержался на них.
– Николина Маренко, моя мать, – коротко пояснила хозяйка дома, роясь в ящике стола и доставая оттуда маленькую латунную отвертку. – Портрет получше есть
