Курорт - Александр Науменко
Виктор знал расценки этого рынка лучше, чем котировки валют. Он вообще вел свою картотеку, мысленно присваивая каждому гостю ярлык.
— Видишь, как она сидит? — шептал он, протирая пивные краны. — Спина прямая, ноги крест-накрест, но носок тянет. Это профессиональное, товар лицом. Агентство «Элит» — это тебе не хухры-мухры. Там девчонок натаскивают на искусствоведение и психологию. Чтобы казахский мальчик мог не только тело получить, но и иллюзию, что общается с интеллектуальной элитой. Это стоит лишние пару тысяч баксов в сутки.
Он смахнул несуществующую соринку.
— Знаешь, в чем разница между Снежаной и вон той, женой депутата в закрытом бунгало? Снежана честно отрабатывает бабки. А та строит из себя святую, хотя вчера охрана выносила её из караоке, потому что она пыталась станцевать тверк на столе и разбила плазму. Лицемерие, Мишаня. Сплошное лицемерие.
Третья, миниатюрная шатенка, звонко смеялась, обливаясь водой.
— А эта, просто подруга Алёны, из института. Небогатая, но пробивная. Крутит роман с сыном нашего Уткина, Максимом. Он тут редко появляется, предпочитает Сочи. Но она надеется, видимо, залететь в семью. Наивная. Грудь маленькая, но зато у неё спина… очень красивая, изящная.
Мы обсуждали это тихо. Наши взгляды скользили по загорелым телам, оценивая достоинства и недостатки с циничной прямотой пацанов из приморского посёлка, оказавшихся в эпицентре чужой роскоши. Для нас это была своеобразная игра, способ скрасить монотонность смены.
Внезапно Артём жестом подозвал меня.
— Миша, на склад, быстро! «Премиум грейпфрут» и «Манго—маракуйя» заканчиваются. Бери две коробки каждого. Сергеичу списку отдашь, я ему уже позвонил.
Я кивнул и, бросив барную тряпку, быстрым шагом направился к служебной тропинке, ведущей за главное здание. Склад располагался в низком бетонном бункере, искусно замаскированном под холм с декоративными соснами. Внутри царил прохладный полумрак и пахло картоном, древесиной и алкоголем.
За столом у входа, под светом лампы дневного света, сидел Сергеич, мужчина лет шестидесяти с усталым лицом и жилистыми руками. Перед ним лежала разобранная счётная машинка «Аскота».
— А, Мишанька, — хрипловато произнёс он. — За соком? Список Артёма у меня. Грейпфрут, маракуйя… Сейчас.
В бункере Сергеича время застыло где-то в конце восьмидесятых. На стене висел выцветший календарь с полуголой девицей на мотоцикле «Ява» за 1998 год, а рядом, икона Николая Чудотворца. Пахло здесь не только дорогим алкоголем, но и заваренным в эмалированной кружке «Дошираком». Этот запах дешевых специй казался здесь таким же кощунством, как и мои стоптанные кроссовки на мраморе лобби.
Сергеич являлся хранителем «живой воды». Он один знал, сколько на самом деле стоит то пойло, которое мы продаем по десять тысяч за шот.
— Брют заканчивается, — бурчал он, шаркая тапками. — Скажи своим мажорам, пусть на просекко переходят, разницы они все равно не чувствуют, когда морды уже залиты. Им хоть «Советское» налей в бутылку из-под «Вдовы Клико», будут причмокивать и про нотки миндаля рассуждать.
Он достал из-под стола коробку с грейпфрутовым соком, сдул с неё пыль.
— Знаешь, Мишка, я тут почитал накладные. Уткин на озеленение потратил столько, что можно было бы весь наш поселок снести и заново построить, с золотыми унитазами в каждом доме. А они пальмы из Эмиратов везут. В кадушках. Они же дохнут тут через месяц от нашего климата! Но нет, везут новые. Круговорот бабла в природе. Держи, не урони. Это концентрат, он дороже твоей почки.
— Скоро, говорят, Бри выступать будет, — проговорил я, чтобы сменить скучную для меня тему.
Сергеич, ставя коробку на стол, хмыкнул.
— Бри? Эту куклу на батарейках? Внучка моя, Настька, обожает её. Плакаты по стенке клеит. Говорит, дед, достань автограф. А как я достану? Через забор, что ли, прыгать?
Он грустно усмехнулся, пробивая мою накладную.
— Бери, неси. И смотри под ноги, не расплескай.
Подхватив две увесистые картонные коробки, я вышел на ослепительное солнце и двинулся обратно. Тропинка шла между высокой живой изгородью из бирючины и глухой стеной одного из технических корпусов. Я шёл быстро., а коробки ограничивали обзор.
Ровно в том месте, где тропинка делала резкий поворот к пляжу, я и столкнулся с ними. Буквально врезался в кого-то мягкого и пахнущего дорогим кремом для загара. Раздался испуганный вскрик. Я инстинктивно отпрянул, но было поздно. Девушка в бикини из перламутрово-розового материала, на головокружительно высоких шпильках, пошатнулась и вцепилась длинными ногтями в мой нагрудник. Раздался неприятный звук рвущейся ткани. Три пуговицы моей форменной рубашки отлетели. Одна с тихим звоном ударилась о каменную плитку. Коробки с соком я уронил, но, к счастью, они упали плашмя, и внутри лишь глухо булькнуло.
Я замер. В голове билась только одна мысль:
«Штраф. Вычтут из зарплаты. Рубашка, три тысячи».
— Эй, ты! — прогремел над моим ухом грубый, с хрипотцой голос.
Передо мной возник парень. Лет тридцати, с короткой стрижкой, загорелый, в шортах «Tommy Hilfiger» и с массивной цепью на шее. Его лицо исказила гримаса раздражения.
— Осторожнее, урод! Куда прёшь, слепой Что ли!
Внутри всё сжалось от мгновенной ярости. Но правила, вбитые за месяц работы, сработали автоматом. Я опустил голову.
— Простите, пожалуйста. Я не заметил, выходил из-за угла.
— Я-тебя-спрашиваю, какого хрена?!
Он придвинулся вплотную. От него пахло дорогим парфюмом и перегаром.
— Ты мне чуть ноги не оттоптал, козёл!
Он повернулся к своей спутнице, которая, оправившись, поправляла сбившуюся набок чашечку бикини.
Я сглотнул, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Очень хотелось оттолкнуть его, послать куда подальше, врезать ему по роже. Но перед глазами встали лица родителей, дядьки, который меня устроил. Зарплата в сорок тысяч за месяц была для наших краёв очень хорошей. Я снова, уже сквозь зубы, выдавил:
— Извините. Это моя вина.
— Конечно твоя вина, дебил!
— Ладно, Петь, успокойся.
Голос девушки прозвучал удивительно мелодично после его рёва. Она сняла большие очки «Carrera», и я
