Пташка Барса - Ая Кучер
Это всегда казалось мне неправильным. Страшным. Как будто, если я начну что-то диктовать, то вся конструкция вокруг рухнет.
Но сейчас – плевать. Если это единственный способ дотянуться до Самира…
Хоть как-то задеть его нервы, вытащить его на свет, заставить его выйти на контакт…
Значит, буду играть в эту игру. Пусть мне самой страшно от собственной решимости – я всё равно пойду до конца.
Машина притормаживает на подземном паркинге. Я не даю себе времени передумать.
Срываюсь с места, пока охранники ещё не вышли. Подхожу к лифту, нажимаю кнопку.
Давлю быстро, чтобы уехать в одиночестве. Пусть останутся внизу. Пусть пожалуются на меня Барсу.
А тот – пусть гадает, что я там, наверху, делаю с Самойловым в одиночестве.
Пусть его перекосит от ревности. Пусть сорвёт к чёрту всё, но покажется.
Лишь бы появился. Лишь бы вернулся ко мне – в каком угодно состоянии.
– Я к Самойлову, – озвучиваю девушке на ресепшене.
– Вам назначено? – она прищуривается. – Господин Самойлов…
– Скажите, что к нему пришла Эвелина Пташина. Уверена, он меня примет.
От собственной дерзости кружится голова. Меня будто током обдаёт изнутри. Что я творю вообще?
Но мне нравится. Это ощущение. Эта безумная, пульсирующая свобода. Смелость, которую раньше не могла бы в себе даже вообразить.
Я не просто переступаю черту. Я танцую на ней.
Я даже не жду ответа. Направляюсь по памяти в сторону кабинета Самойлова.
И к моменту, когда я дохожу, секретарша Самойлова уже просто кивает мне. Без слов впускает в кабинет.
– Чем обязан? – Демид ухмыляется, развалившись в кресле с довольным видом. Словно только что продал ещё одну душу и пару миллионов в придачу. – У вас с Барсом брачные игрища такие? Я ему счёт ещё за прошлый клининг не выставил.
– Он мне не отвечает, – я дую губы, падая в кресло. – Поэтому…
– Решила мной воспользоваться? Охуеть.
– Ну… Ты мной тоже пользовался. Считай, что так заплатишь за мой перевод.
– Ебать. А ты всё наглее с каждой встречей становишься.
Я пожимаю плечами, позволяя взгляду скользить по интерьеру. Кабинет у Самойлова в лучших традициях мужского эго: дорогой, выдержанный, строгий – как сам Демид.
А что сказать? Я и сама не понимаю, как оказалась здесь. Но одно ясно точно – когда сталкиваешься с такими мужчинами, выбора нет.
Приходится расти. Быстро. Стремительно. Смелее становиться. Потому что иначе тебя сожрут.
– У меня ощущение, что ты сам удовольствие от этого получаешь, – я хмурюсь, поворачивая голову в сторону мужчины. – Развлекаешься за наш счёт.
– Должен же хоть как-то компенсировать ваши ёбнутые разборки, – Самойлов ухмыляется. – Хоть бесплатный цирк посмотрю.
– Найди себе свою…
– Не. Нихера. Тут тормози, Эвелина. Мне ни ебанашек, ни адекватных девок не надо. Меня устраивает спокойная жизнь. Без всей этой херни в виде любви.
– Это просто тебе ещё никто любовь не причинял.
Демид морщится. Так, будто я сказала нечто ужасное. Как будто слово «любовь» – это диагноз. Неизлечимый. Страшный.
Мужчина откидывается в кресле, словно пытается отгородиться от самого понятия.
В дверь начинают колотить резко, грубо. Гулкий, требовательный стук режет по ушам.
Я вздрагиваю от неожиданности. На секунду становится тяжело дышать.
– Войдите! – резко бросает Самойлов, даже не оборачиваясь.
Дверь распахивается с силой. Заваливаются бледные охранники Барса. Неуверенность буквально сочится из них.
– Чё надо? – скалится Самойлов.
– Это Самир, – глухо говорит один из охранников, поднимая телефон в руке. – Он хочет с Эвелиной поговорить.
Я победно улыбаюсь.
Глава 44. Барс
Сука!
В голове белый шум. Кипящая, густая, тяжёлая, как разогретый свинец, ярость. Словно в черепе подгорают мозги.
Сука. Сучка мелкая. Вырвалась, блядь. Под предлогом. Под видом. Умная, мать её. Хитрая.
И не просто вылезла – к Самойлову, блядь, пошла.
Охуенно, пташка, слетела. Умудрилась выебать мне мозги даже на расстоянии.
Поехала этому ухмыляющемуся гондону, который и без повода пальцы растопыривает.
Да я его нахуй похороню. Серьёзно. Бля буду. Я его в асфальт закатаю, если хоть словечко лишнее. Если хоть на сантиметр к ней наклонился.
А девчонку придётся наказать. Объяснить, как делать не надо.
– Домой, – рявкаю в трубку. – Сейчас, нахуй.
– О… – пташка выдыхает. – А я… Я тут просто…
– Просто к еблану Самойлову случайно заглянула? Нахуй под замок посажу, поняла? Нехер с ним базарить.
Внутри всё уже не просто кипит – там пожар. Такой, что выжигает подчистую.
– Так это важно было! – вскрикивает девчонка.
– И что, блядь, важного с этим ублюдком?!
– А я просто не знала, с кем ещё обсудить этот вопрос. Ну, как твои похороны организовать… Может, он знает предпочтения.
Я замираю. Мозг будто кто-то выключает из розетки. Слова доходят не сразу.
Воздух застревает где‑то на полпути. В ушах гул. Ступор. Чистый, оглушающий.
– Чего, бля? – охуеваю всё сильнее.
– Ну я решила, что ты умер, – в её голосе появляется укор. – Раз пропал. А мне что, без дела сидеть? Вот, подготовку начала.
Я медленно закатываю глаза, упираясь затылком в стену. Сука. Ебанутая, дерзкая, невозможная.
Накрывает дикое, перекошенное осознание, от которого одновременно хочется заржать и разнести к чертям весь город.
Значит, так она мне намекает? Что я ответить должен был. Что пропадать без слова – хуёво.
Что она, сука, переживала.
Я сжимаю переносицу, выдыхая сквозь зубы.
– Ты… – начинаю и замолкаю. – Пташка. Ты помнишь, как на меня заяву накатала?
– Это уже избито, – фыркает она. – Это не повод…
– Так вот, напоминаю, что из-за твоей заявы меня повязали. И сейчас я в тюряге тусуюсь. Весело, да?
– О. Ой. Ты… Ты вернулся туда? Но ты мог бы мне сказать!
– А ты могла бы сидеть на жопе ровно и не таскаться к Самойлову, когда я это запретил.
– Господи, какой же ты… Ррр. Ты хоть в порядке? Ты же… Всё нормально? Или тебе что-то нужно?
Внутри будто что-то сжимают. Медленно. Жёстко. Как будто рёбра в тисках. Будто изнутри кто-то когтями по грудине чертит.
Не знаю, чем сильнее накрывает – злостью или растерянностью.
Не умею я, блядь,
