Ты станешь моей - Кейт Морф
ГЛАВА 55
Аня
Я сижу на кровати, поджав под себя ноги. Слезы высохли, но горло все еще дерет так, будто внутри потерли наждачкой. В дверь тихо стучат. Я сначала не хочу отвечать, но дверь приоткрывается сама.
Папа осторожно заходит в мою спальню. На его лице нет привычной строгости, только усталость и жалость. Я никогда не видела его таким.
Он садится на край кровати и долго молчит, а я не выдерживаю.
— Пап, — сглатываю я, — расскажи мне все. Только без недомолвок. Я больше не могу жить в этой пустоте.
Он закрывает глаза, будто собирается с силами. И потом начинает говорить.
— Я сам попросил перевод на работе, чтобы уехать в другой город, начать все заново. Я видел, что с тобой происходит. Ты была совсем девчонкой, попала в нехорошую компанию. Я боялся, Аня. Каждый день боялся, что потеряю тебя.
У меня сжимается сердце. Я не знаю, что сказать.
— А потом та история, — он осекается, смотрит на меня прямо. — Ты же думаешь, что просто все забыла? Нет, Ань. Это я настоял. Я нашел хорошего психотерапевта, он помог стереть страшные воспоминания. Я видел, как они ломали тебя изнутри. Ты перестала спать, перестала смеяться. Ты носила в себе такой груз, который тебе было не по силам тащить. Я принял решение за тебя.
Меня будто ударили по затылку.
— Ты стер мою память? — шепчу я, не веря в то, что слышу.
— Не я, — качает он головой. — Но я был тем, кто поставил подпись. Я сделал это ради тебя. Ты моя единственная дочь. Я бы жизнь отдал, лишь бы уберечь тебя от всего этого ада.
Я чувствую, как глаза наполняются слезами. У меня смешиваются злость, обида и… нежность. Потому что я вижу перед собой не строгого железного отца, а мужчину, который пошел на отчаянный шаг ради меня.
— Я боялся за твое психическое здоровье, доченька. Боялся, что потеряю тебя еще тогда, когда ты увидела Артёма на дороге. Я помню, как ты плакала, как держала его за руку. Я не мог позволить, чтобы эти картины жили в тебе дальше.
Я не могу больше сдерживаться. Я бросаюсь к нему и обнимаю. Я чувствую, как его руки впервые за долгое время обнимают меня крепко, по-настоящему и без холодной отстраненности.
— Я злюсь на то, что ты сделал, — шепчу я сквозь слезы, — но я понимаю, почему.
Он кивает, и я впервые вижу в его глазах слезы. Я стираю пальцами первые слезинки, стекающие по его идеально выбритому лицу.
— Я еще месяц тогда наблюдал за состоянием Артёма, — произносит он тихо, стесняясь своей слабости. — Хотел убедиться, что парень справится. Он сильный оказался, и телом, и духом. Я думал, не выкарабкается, но он выкарабкался. И знаешь, Ань, он заслужил уважение. Я сейчас только многое понял.
Он переводит взгляд на меня и вдруг произносит:
— Прости меня, дочка. За то, что скрыл, за то, что решал за тебя. Прости.
Мое сердце сжимается, и я обнимаю его так крепко, будто боюсь потерять.
— Пап, — шепчу я, — а ты знаешь, кто сделал это с Артёмом?
Он долго молчит, а потом кивает:
— Да. Я провел свое расследование. Жалко мне было его… очень жалко.
И в груди что-то надрывается, я говорю едва слышно:
— Я люблю его, пап. Очень сильно люблю. И знаешь, мне кажется, все, что с ним произошло, это из-за меня.
Папа резко опускает голову, его брови съезжаются на переносице.
— Что?
Я тяжело вздыхаю, а потом сбивчиво и вкратце рассказываю все, что узнала. Про слова Василия, про то, что я будто подтвердила ложь Марины.
— Нет, — папа качает головой, — этого не может быть. Ведь Марину никто не насиловал.
— Я знаю! Артём мне сам сказал!
Слезы жгут глаза, и я выдыхаю, почти крича:
— Но я его оговорила! Зачем-то подтвердила ее слова. Я не помню почему, не помню!
И вдруг в следующую секунду небо вспарывает яркая молния, гром грохочет так, что дрожат стены. Страшно. И дождь начинается: сильный, тяжелый, словно мир вместе со мной плачет.
Я прижимаюсь к папе, и тихо, беззвучно плачу у него на плече.
— Пап, надо наказать этого Василия, — шепчу я.
Он гладит меня по голове, тяжело вздыхает:
— Уже.
Я поднимаю глаза, озадаченно глядя на него:
— Как это?
— Вчера его приняли с запрещенными веществами, — спокойно поясняет папа. — Потянет лет на десять.
Я киваю, не в силах больше говорить. Гроза бушует, капли дождя барабанят по окнам, а я плачу в объятиях отца и впервые за долгое время чувствую: мы снова семья.
ГЛАВА 56
Аня
Я захожу в кабинет, снимаю с плеча рюкзак и сразу чувствую приятный запах, немного травяной, будто здесь всегда заварен теплый чай.
За окном моросит дождь, и капли стекают по стеклу узкими дорожками. Уже неделю идет дождь, словно сопереживая моему настроению.
Ольга Ивановна встречает меня улыбкой. Женщина сорока лет, в простой блузке, в строгой юбке и с добрыми глазами, в которых невозможно утонуть, но легко спрятаться от своей боли.
— Ну что, Аня, ты готова? — тихо спрашивает она. — Сегодня мы можем попробовать гипноз.
Я киваю, а сердце начинает биться быстрее.
— Да, я готова.
Она указывает рукой на диван. Я ложусь, чувствую под затылком прохладу подушки. Ольга Ивановна садится рядом, берет меня за запястье, ее пальцы легкие, почти невесомые. Голос спокойный и ровный, будто она читает мантру:
— Сделай глубокий вдох и выдох. Умница. Закрой глаза. Почувствуй, как тело становится тяжелым, а мысли текут, как дождь за окном. Ты в безопасности. Здесь никто тебя не обидит. Позволь памяти всплывать.
Я дышу глубже, веки тяжелеют. Мир отдаляется, становится туманным.
— Вдох и выдох, — прорывается тонкий голос Ольги Ивановны.
И вдруг в моей личной темноте всплывает картинка. Четкая, резкая, как вспышка.
Тягучие слова женщины проникают в меня, вызывая странные воспоминания…
Я дома. Сижу на диване, кажется, что-то читаю. И тут звонок в дверь, я открываю, на пороге стоит взволнованная Маринка. Моя лучшая подруга, я так рада, что она пришла. Ее взгляд сразу впивается в меня. Мы идем ко мне в спальню, садимся на мою кровать, подруга садится рядом слишком близко.
— Надо поговорить, — заговорщицки шепчет она.
— О чем? — я настораживаюсь.
Она прикусывает губу и смотрит мне прямо в глаза:
— Ань, послушай, мы же с тобой лучшие подружки.
Я киваю.
— Ты должна мне помочь. Вчера
