Ты станешь моей - Кейт Морф
Подруга закусывает губу, разглядывает меня.
— Тогда надо найти хорошего специалиста. Не шарлатана.
— Найдем, — киваю я.
И впервые за долгое время я чувствую, что у меня есть хоть какая-то ниточка. Не к Артёму, а к себе самой.
ГЛАВА 54
Артём
— Артём, ты один остался, — строго произносит начальник, заглядывая в раздевалку.
Я все еще в старых шмотках, в которых таскал ящики с картошкой.
— Хотите я сегодня закрою? — смотрю на мужчину.
Начальник мнется с ноги на ногу, решается. Я слышал сегодня, как он говорил, что у дочки день рождения и ему хочется приехать домой пораньше. И я специально тяну время, чтобы дожать его.
— Ладно, — сдается он, протягивая мне связку ключей. — Только последнюю дверь на три оборота.
— Хорошо.
Дверь захлопывается, и сразу становится тихо, как в гробу.
Я остаюсь на складе один, как и планировал. Сегодня мое место ночевки здесь.
У стены стоит скрипучий диван, который работники приволокли для отдыха. Пахнет пылью, землей и сыростью. Я валюсь на него, достаю телефон. Экран светится в темноте. Листаю фотографии, как самый конченый мазохист. Рана кровоточит, а я специально пальцем в нее лезу.
На фотках Аня смеется, поджимает губы, злится, целует меня в щеку. Все это еще вчера казалось настоящим. Вот эта фотка мне нравится особенно. Мы лежим на полу на квартире, Аня на моем плече, оба смотрим в камеру. Темнота скрывает наши лица, но глаза блестят.
Радостные моменты, которыми жизнь меня лишь раздразнила. Она показала, как хорошо может быть, а теперь внутри только пустота.
Блядь!
Я зажмуриваюсь, но не помогает. Перед глазами все равно ее лицо. Я хотел верить, что она — мой шанс. Что хоть раз в жизни судьба не издевается. Но когда этот ублюдок Мазуров назвал ее имя… когда я услышал, что она подтвердила тогда, что я тронул Маринку… мир снова рухнул.
И ведь пазл сложился. Никита тогда сорвался не только из-за слов сестры. Он был уверен. Почему? Потому что свидетелем оказалась Аня. Та, кто потом спасла меня на дороге. Та, кто целовала мои шрамы, будто они священные. Та, кому я поверил больше, чем себе.
Зачем? Зачем она это сделала? Мы тогда виделись всего раз-два. Не было между нами ничего. Я не обижал ее, не унижал. Я даже имени ее не запомнил. А она… Она просто взяла и подписала для меня приговор.
«Он ее тащил в подъезд». «Она ее забирала оттуда использованную».
Я слышу эти слова, будто они звучат прямо сейчас, и не могу дышать.
Я не знаю, что хуже: то, что меня резали и били те, кого я считал братьями или то, что все началось с нее. С ее голоса.
Я. НЕ. ПОНИМАЮ! Может, ее заставили? Может, ей показалось? Но факт остается фактом: ее слово сломало мою жизнь.
И теперь она плачет и тянется ко мне. Клянется, что не могла так сказать. Но я-то знаю цену этим словам. Когда-то я поверил и чуть не умер.
Телефон выскальзывает из рук, и с грохотом падает на пол. Я отворачиваюсь лицом к спинке дивана.
Зачем, Аня? За что?
Ответа нет. И, наверное, никогда не будет.
Я сам себе сто раз задавал этот вопрос: почему я поверил Мазурову? Ведь мог врезать по его довольному ебалу, мог плюнуть на него и даже не задумываться.
Но я поверил, потому что в моей жизни предательство всегда приходило именно от тех, кому я доверял.
Я видел, как «друзья» издевались надо мной. Видел, как девушка, в которую я начал влюбляться, без колебаний выдумала ту ночь, чтобы отмазаться от отцовского ремня. Я научился: если есть выбор между верой в хорошее и верой в худшее — худшее всегда оказывается правдой.
И потому, когда Мазуров сказал про Аню, я поверил.
Не потому что хотел, а потому что во мне сидит червь: «А вдруг и правда?».
Потому что я не считаю себя достойным любви. Потому что мне всегда проще поверить, что меня предадут, чем в то, что кто-то будет рядом до конца.
Да, он мог соврать, мог специально ударить в самое слабое место.
Но у меня уже был опыт, из-за которого я ношу на теле шрамы. Я слишком хорошо знаю: даже самые близкие могут вонзить нож. И когда он произнес ее имя, я увидел в глазах Ани растерянность. Этой доли секунды мне хватило, чтобы сорваться в пропасть.
Я чувствую, как сжимается горло, как в груди растет тупая тянущая боль. Та самая, которую я привык глушить. Фоновая. Она всегда со мной. И сейчас она обрушивается, накрывает целиком, будто бетонная плита.
Глаза жжет. Я перекатываюсь на спину и втыкаюсь взглядом в потолок, стиснув зубы так сильно, что сводит челюсть. Слезы все равно прорываются.
Это похоже на то, как режут ножом по старым шрамам. Они вроде бы затянулись, но стоит нажать чуть сильнее, и они снова открываются.
Телефон вдруг оживает на полу. Вибрация разносится по складу.
Звонок от Ани. Я замираю, сердце рвется наружу, хочу ответить. Хочу услышать ее голос, хочу, чтобы она сказала: «Я все вспомнила. Я нашла объяснение. Я не виновата».
Хочу верить, но в ту же секунду меня окутывает страх.
Я не выдержу второй раз. Если снова окажется ложь, если снова ее слова разорвут меня, я не выстою в этом бою.
Палец зависает над экраном, а потом я скидываю звонок.
Через секунду — новый вызов.
Я задыхаюсь, внутри все сжимается. Скидываю снова, затем подскакиваю с дивана.
— Хватит! — ору истошно в темноту.
Со всей силы бросаю телефон в стену, он ударяется с глухим треском и разлетается на части. Гулкий звук отдается эхом, а я продолжаю кричать до хрипоты. Так, что легкие выворачивает. Так, что кровь приливает к вискам.
Кричу в пустоту склада, в бетон, в ржавые балки. Кричу от боли, от любви, от бессилия. Кричу, пока голос не срывается.
И падаю обратно на диван, сгибаюсь пополам.
Фоновая боль накрывает меня целиком, как тогда, когда я висел на цепях, когда молил о смерти, но выжил. Только сейчас еще хуже. Тогда враг был снаружи, а теперь — внутри.
Я люблю ее.
Черт возьми, я люблю ее так сильно,
