Простые тексты: «Агу», «Холосё», «Подмосковные вечера» и другие - Александр Константинович Жолковский

– ясно, что умный потому и умен, что охотно учится, а дурак потому и глуп, что учиться не желает.

Повествование вроде бы держится в пределах сугубо интеллектуальной тематики, но подспудно уже делается первый шаг за эти рамки. Он состоит в том, что поведение дураков предстает негодным не только интеллектуально, но и социально – как навязывание себя окружающим. Этот контраст проецируется в языковую сферу: интеллектуальная сосредоточенность умных на себе и учебе выражается возвратной формой учиться, а социальная агрессия дураков – активной формой того же глагола учить (прием «КОНТРАСТА с тождеством»).

Характерным образом глагол учить, в принципе переходный, выступает здесь без прямого дополнения (учить кого), открывая длинную серию подобных грамматических, в частности актантных, неопределенностей. Невольно возникает – и остается без ответа – вопрос, берется ли дурак учить в том числе и умных. Открытым он останется до конца текста: в напрашивающийся прямой конфликт умные и дураки так и не вступят, драма будет развиваться исключительно внутри лирического «я».

А само появление в первой же строфе инфинитивных – то есть модальных – форм (учить, получить) знаменует начало осторожного движения из прошлого (заметил, встретил) и настоящего (любит) в предполагаемое будущее (к придем).

Ритмически 2-е полустишие – это трехстопный хорей, причем полноударный – благодаря музыкальному ударению и на безударном союзе А. По сравнению с этим причудливый дольник 1-го полустишия, одновременно хореизированный и амфибрахизированный, пропеваемый музыкальной скороговоркой, звучит подчеркнуто «неправильно, своевольно», вторя аналогичному конфликту между жизненными стратегиями умных и дураков.

3. Скольких дураков в этой жизни я встретил! Намечается тема численного преобладания дураков: на одного «я» их приходится множество (подчеркиваемое «лишним» – музыкальным – ударением на первом слоге слова ду́рако́в)[254]. Впервые эксплицитно и сразу очень эмоционально – в восклицательном ключе – заявляет о себе лирическое «я»: следуя авторитетному чеховскому взгляду, оно четко отделяет себя от дураков. Заметим, что восклицательность опирается на полускрытую вопросительность слова скольких, подмигивающего интеллектуальной тематике песни и установке на неопределенность («неизъявительность») делаемых утверждений.

4. Мне давно пора уже орден получить. Продолжается личная тема (мне). Мысль, что общение со множеством дураков заслуживает награды, развивает тему личного отстранения «я» от дураков и признания их социальной вредоносности. Надежды на орден подаются в излюбленном Окуджавой модальном ключе – как очевидным образом нереальные: законные, но все не сбывающиеся. От какой инстанции ожидалось бы получение мифического ордена, остается неопределенным, но под сурдинку опять возникает тема неблагополучных социальных взаимоотношений. При этом строка звучит вызывающе требовательно (хотя и, как всегда, не без самоиронии) – благодаря стиховой хореичности, совпадающей на этот раз с хореичностью музыкальной.

II строфа

1. Дураки обожают собираться в стаю. Продолжается авторитетный, со стороны и несколько свысока, рассказ «я» о поведении дураков, причем теперь уже исключительно о его социальных формах: как коллективного, даже массового, метафорически животного и потенциально опасного скопления (стая – волков?). В обоих полустишиях акцентируются безударные первые слоги слов, поддерживая эффект изосиллабичного скандирования.

2. Впереди – главный во всей красе. Иронически констатируется наличие некой примитивной иерархии – тщеславно-харизматичного главного, наделенного некими неназванными знаками отличия (возможно, подразумеваются любимые советскими руководителями, в частности Л. И. Брежневым, иконостасы нагрудных регалий)[255]. Первое полустишие – энергично краткое, но все же трехиктовое, с хореическим зачином (и, соответственно, со скандирующим музыкальным ударением на 1-м слоге) и дополнительно интенсифицированное дольниковым стыком 2-го и 3-го ударений (впереди́ – гла́вный). Второе полустишие – еще более краткое, двухиктовое (вместо более «правильного» *Во всей своей красе), ямбическое. Этот пропуск сильного икта кладет компенсаторное квазиударение на 1-й слог слова красе, делая его как бы двухударным (кра́-се́), а полустишие – скандированно квазитрехиктным. Скандирование подчеркивается внутренней рифмой всей – красе.

3. В детстве я верил, что однажды встану. Во второй половине строфы на передний план опять выступает лирическое «я» со своими надеждами, на этот раз окрашенными в тона незрелого детства (а не долгого жизненного опыта, как в I строфе). Этот хронологический ход, ситуация утреннего пробуждения (= типичный для Окуджавы «начинательный» мотив[256]) и уже знакомое однажды придают повествованию занимательность, даже драматизм. А тот факт, что на дураков лирический герой смотрел свысока в детстве, с одной стороны, свидетельствует о его подлинных симпатиях, а с другой, задает контрастный отправной пункт для его постепенного компромисса с реальностью. Встану – первая заявка на будущее (правда, пока что это так называемое будущее в прошедшем), предвестие форм буд. вр. в заключительных строфах.

4. А дураков нету: улетели все! Впрямую (и очень эмоционально, с восклицательным знаком) выражается негативное отношение «я» к дуракам – вплоть до желания полностью от них избавиться. Но путем не физического истребления, а по-детски сказочного, волшебного устранения, принимающего – в согласии с образом стаи (как оказывается, относительно безопасной, не волчьей, а птичьей) – готовую форму отлета куда-то в иные края[257]. Грамматически нету и улетели – формы наст. и прош. вр., но по смыслу это все еще модальное будущее в прошедшем, так что парадокс безоговорочной, но не оправдавшейся веры в чудо заострен до максимума – употреблением сов. вида прош. времени, этакого будущего плюсквамперфекта.

В плане ритма перед нами эффектный квазихорей, получающийся благодаря музыкальным ударениям на нечетных слогах, с силлабизирующей переакцентуацией слова дураков: языковое ударение падает на 3-й слог, а дополнительное музыкальное – на 2-й.

III строфа

1. Ах детские сны мои – какая ошибка. Но утопическим надеждам, снам, не дано сбыться – без слов понятно, что дураки никуда не делись. Восклицательный накал не ослабевает, но теперь это интонация острого разочарования (Ах). Причем, в отличие от предыдущих, III строфа от начала и до конца посвящена переживаниям лирического «я». Соответственно, она и в музыкальном плане звучит иначе – как эмоциональный припев после двух медитативно-повествовательных куплетов.

Интересный сдвиг происходит также в плане тематического развертывания. Лирический герой не только огорчается, но и осознает свою ошибку, что непосредственно перекликается с центральной темой «ума/глупости», причем вдвойне, поскольку ошибка касается не чего иного, как представлений о дураках. Он вынужден покинуть свою исходно превосходительную позицию то ли вообще над схваткой (включая и над умными?), то ли как минимум над дураками. Ему приходится вовлечься в конфликт, и, сам оказавшись в дураках, он проявляет свойственную умным готовность учиться – начиная с признания ошибки. Но оборотная сторона медали состоит в том, что, как мы увидим, учиться он будет, так сказать, не на умного, а на социально адаптированного полу-дурака – на среднего.

2. В каких облаках я по глупости витал! Горькое осознание реальности звучит вовсю: тут