Равенство. От охотников-собирателей до тоталитарных режимов - Дэррин Макмахон
Исторические представления о равенстве, возникающие между конкурирующими полюсами различия и одинаковости, помогают нам выявить напряжение, которое сохраняется до сих пор. Они также показывают, в какой степени равенство как идея проходит через фильтр страстей, вызывая сильные и противоречивые эмоции. Призывы к равенству на протяжении веков вдохновляли жажду признания и отличия, эмансипации и расширения прав и возможностей, принятия и принадлежности как к локальным сообществам, так и к человеческому сообществу в целом. Однако эти призывы вели и к мрачным последствиям, стимулируя враждебность и ресентимент, пробуждая в то же время желание доминировать, подавлять и исключать.
Эта плеяда сложных эмоций указывает на третью сквозную тему моей книги: фундаментально амбивалентное отношение человека к равенству как таковому. Проще говоря, мы одновременно хотим и не хотим его. Мы хотим, чтобы с нами обращались справедливо, как с равными, чтобы нас признавали и уважали. Но в то же время мы стремимся к отличию, желаем выделяться. Мы крайне склонны присягать на верность тем, кто отличился наиболее успешно, особенно когда это оборачивается (или кажется, что оборачивается) нам на пользу.
Такая амбивалентность почти наверняка имеет эволюционные корни, как я утверждаю во вступительной главе, и что неоднократно отмечали проницательные мыслители на протяжении веков. Но в последнее время именно психологи и социологи, изучающие статус, сделали больше всего для того, чтобы показать, как эта амбивалентность выглядит на практике, и моя работа опирается на их наблюдения. Статусные иерархии спонтанно формируются в любом месте, где люди собираются в группы. Голодные до признания, мы страстно желаем одобрения и похвалы и возмущаемся, когда нам в них отказывают. Но мы также свободно предоставляем их другим в форме знаков отличия, оказывая им почет и уважение, что способствует нашему социальному взаимодействию. Во всех культурах существуют особые грамматики статуса – правила, которые формируют и направляют сложные нормы, – и ни одна из них не обходится без понятия статуса. И его неравное накопление очень часто отражает и усиливает неравенства более конкретных видов, будь то неравенство власти, богатства или доступа к телам других людей. Самые воукистские[2] академические департаменты, равно как и армия, большие корпорации или страницы в ваших социальных сетях, являются ареной напряженной конкуренции за статус, которая неизбежно затрагивает (и часто подрывает) перспективы равенства для других. Люди – статусные существа par excellence[3] и этот базовый факт определил то, как они представляли себе равенство на протяжении веков, и способствовал развитию противоречивых чувств по отношению к нему17.
Благодаря этой мысли можно объяснить четвертую главную тему книги: в истории существует огромное разнообразие применений идей равенства, многие из которых едва ли можно назвать эгалитарными. Сегодня мы склонны думать о равенстве в основном как о «протестном идеале», прерогативе левых политических сил и тех групп, которые находятся в авангарде борьбы за расширение границ равенства во имя справедливости. Безусловно, равенство достаточно часто выступало в этом качестве, о чем подробно рассказывается в этой книге. Но полотно истории шире18.
Приведенные выше слова папы Григория I являются наглядным примером. Ведь, как и римские юристы, на которых он опирался, Григорий ссылался на равенство в контексте обсуждения рабства – института, который он не собирался оспаривать или менять. В действительности Григорий, будучи папой, сам владел порабощенными людьми, как, к слову, и Томас Джефферсон. На данный момент важно следующее: то, что с современной точки зрения может показаться вопиющим противоречием – все люди созданы равными, но некоторые из них являются рабами, – для папы Григория было вполне логичным утверждением и отправной точкой, которую он использовал для оправдания иерархии и форм доминирования, столь распространенных в мире.
Это лишь один пример из многих, которые помогут прояснить последний аргумент этой книги: некоторые варианты понимания равенства не только согласуются с иерархией и социальным исключением, но и регулярно служат их основой, подкрепляя и усиливая их. Это может показаться парадоксальным, но только из-за путаницы в определении того, чем на самом деле является иерархия. Современные ученые, как правило, мало чем могут помочь в этом вопросе. При своих симпатиях к эгалитаризму они зачастую испытывают дискомфорт при обсуждении этой темы, говоря об иерархии лишь «неохотно и отводя взгляд», как будто это «табу». Когда они все же прибегают к этому термину, то, как правило, используют его в качестве уничижительного, для обозначения чего-то прямо противоположного равенству, как если бы это был простой синоним 19 доминирования или угнетения.
Иерархия, конечно, может быть и такой. Но в своей основе она является, с одной стороны, системой распределения статуса и доступа к ресурсам, будь то пища, секс, деньги или власть, с другой – установлением критериев, по которым это распределение должно происходить. Иерархия – это способ поддержания общественного порядка, и как таковая она чаще всего и с удовольствием прибегает к социальным санкциям и наделяет легитимной властью. Действительно, люди не могут жить без иерархий. Они формируются спонтанно даже в очень маленьких группах и неизбежно усложняются и развиваются по мере расширения этих групп, они помогают нам работать вместе и ладить друг с другом. Иными словами, иерархия – это не то же самое, что доминирование (нелегитимная власть), которое в более явном виде основано на угрозе применения силы. Впрочем, грань между иерархией и доминированием часто бывает тонкой20.
Теперь о притязаниях на равенство регулярно говорят для того, чтобы оспорить или сдержать устоявшуюся иерархию. Но эти притязания неизменно несут в себе собственные иерархические установки – представления о том, кто равен, а кто нет, и каким должно быть справедливое соотношение этих двух категорий. Там, где они успешно реализуются, эти представления санкционируют новые способы осмысления и организации социального порядка, то есть новые способы учреждения иерархии. Начиная с афинской демократии, меритократии XVIII века и заканчивая глобальной политикой XX века, мы можем наблюдать, как это происходило снова и снова.
Мы также увидим, что иерархия, основанная на притязаниях на равенство, как и любая иерархия, может постепенно превратиться в доминирование. Ведь учреждать сообщество равных – значит в то же время указывать
