Равенство. От охотников-собирателей до тоталитарных режимов - Дэррин Макмахон

из главных тем этой книги, в которой будет сделана попытка прояснить глубокие преемственные связи, формировавшие идеи равенства на протяжении долгого времени и влиявшие на разрывы и разломы между ними. Такая преемственность указывает на другую главную тему книги – постоянное напряжение между различием и одинаковостью в долгой истории равенства. Здесь важно помнить, что человеческое равенство всегда и неизменно «воображаемо». Сказать об этом – не значит предположить, что равенство – это иллюзия или нечто не вполне реальное, хотя на протяжении всей книги мы будем сталкиваться с такого рода утверждениями. Скорее это значит, что равенство является прежде всего отношением, которое мы создаем в своем разуме, чтобы провести сравнение между несхожими вещами. Начиная с отпечатков пальцев и заканчивая чертами лица, люди столь же различны, как их ДНК, столь же различны, как их надежды и мечты. Не существует двух одинаковых людей. Поэтому утверждения о равенстве неизбежно предполагают абстрагирование от общей характеристики (или характеристик). Философы называют эту характеристику «признаком, положенным в основу сравнения», или tertium comparationis – третьим членом сравнения, с которым можно сопоставить два любых объекта, чтобы выявить их общие черты. Число таких признаков обширно: от общей души до общей человечности и общего места рождения, и с течением времени они менялись, отдавая на разных этапах предпочтение религии, разуму, добродетели, полу, расе, возрасту, достоинству, и это лишь некоторые из них. Но для того, чтобы эти точки сравнения приобрели силу, они должны быть приняты членами группы. Только тогда воображаемое равенство становится общей чертой многих умов, частью социального воображаемого, а значит, и общей нормой. Именно так воображаемое равенство становится реальным9.

Из этого следует, по крайней мере логически, что равенство абсолютно совместимо с различием и даже предполагает его. Ведь за рамками заявленных членов сравнения – и равных прав или привилегий, которые они предоставляют, – нормой будет разнообразие. У. Э. Б. Дюбуа был как всегда проницателен, когда в 1915 году заметил, что «равенство в политической, промышленной и социальной жизни, которым современные люди должны обладать, чтобы жить, не следует путать с одинаковостью. Напротив… они скорее должны настаивать на своем праве на разнообразие». Равенство, иными словами, – это всегда равенство с определенной перспективы и определенной точки зрения. Это значит, как настаивает один исследователь, что «полное, или абсолютное, равенство – противоречивое понятие». Если бы два человека были равны во всех отношениях, они не были бы равными, они были бы одинаковыми10.

Сторонники так называемой «политики идентичности» в последние годы вновь применяют эту аргументацию, настаивая на различии равенства. Безусловно, в чем-то они правы. Но если настаивать на этом слишком упорно, то есть риск проигнорировать глубокую историческую связь равенства с единообразием, сходством и одинаковостью. На эту связь указывает само слово, которое в английском языке’ происходит

В английском «равенство» – equality.

от латинского aequalitas, которое, в свою очередь, образовано от глагола aequo/aequare – «делать равным чему-то другому». Латынь предлагает нам различные коннотации, но корневой смысл этого слова вызывает в памяти деятельность, практику выравнивания, как это делается при уравновешивании двух предметов на весах или выравнивании чего-либо, подобно тому, как это делает плотник, выравнивая поверхность рубанком. Выравнивать в последнем смысле – значит стачивать выступающие части и выпрямлять целое так, чтобы все было равномерным, прямым и сглаженным11.

Такое «выравнивание» – повторяющаяся тенденция в истории равенства, равно как и повторяющаяся проблема. Как отмечает один историк, занимавшийся генезисом демократии в эпоху раннего Нового времени, равенство существует в напряжении между двумя полюсами. С одной стороны, оно может означать «равенство индивидов как индивидов, наделенных правами» и отличающихся друг от друга. Но, с другой стороны, оно может обозначать «равенство в смысле одинаковости», в котором гомогенность преобладает над гетерогенностью, а индивидуальное разнообразие стирается12.

Показательно, что в словарях раннего Нового времени равенство регулярно определялось как «соответствие», «единообразие» или «одинаковая степень достоинства». Равный – это «имеющий то же положение и возраст», – показательно объявлял словарь Ноя Вебстера в 1806 году, толкуя равенство как «одинаковость». В более позднем издании 1828 года уточнялось, что равный – это «тот, кто не уступает и не превосходит другого, имея тот же или близкий возраст, ранг, положение, должность, таланты, достоинства и так далее»13.

Такие определения отражают старые представления об обществах, устроенных вертикально, в которых «равными» считались те, кто стоял на одинаковых горизонтальных ступенях достоинства на великой лестнице жизни, что было связано, как отмечал Вебстер в 1861 году, с «равенством дворян одного ранга» или «равенством людей на шкале бытия». Но озабоченность одинаковостью только усилилась с появлением демократии и народовластия, а также из-за сопутствующего им вызова, брошенного обществам, основанным на родовой иерархии. Современники Французской революции особенно сильно беспокоились о социальном выравнивании, поскольку некоторые революционеры пытались навязать его силой. В период после революции такие разноплановые критики, как Алексис де Токвиль, Фридрих Ницше и Карл Маркс, жаловались на уравнительные и гомогенизирующие тенденции как в современной демократии, так и в (вульгарном) социализме14.

Имя Маркса может показаться неожиданным в этом контексте, поскольку многие сегодня считают, что достижение равенства было главной целью марксизма. Но на самом деле и Маркс, и Фридрих Энгельс были гораздо более критически настроены к равенству и политике эгалитаризма, чем принято считать. Вместе они высмеивали веру в то, что «

равенство есть изначальное намерение, мистическая тенденция, провиденциальная цель» общества. Их критика способствовала формированию политики двух из самых влиятельных читателей, В. И. Ленина и И. В. Сталина, которые из кожи вон лезли, чтобы изобличить «понятие равенства» как «глупейший и вздорный предрассудок». Стремясь, с одной стороны, оградить свой народ от «грубой уравниловки» и «пустословия о равенстве», они, с другой стороны, силой искореняли различия и инакомыслие. Даже председатель Мао Цзэдун был относительно немногословен, когда дело касалось вопросов равенства. В общем, отношение марксизма – 15

к этой идее сложнее, чем принято считать.

Отношение марксизма к равенству удивит большинство читателей, но тот факт, что фашисты в Италии и Германии разработали свой собственный язык равенства, скорее всего, удивит их еще больше. Ловко играя на страхе перед разнообразием и наделяя тревоги о статусе психологической силой, они разработали теории равенства как однородной национальной и расовой «субстанции». «Равенство интересно и ценно с политической точки зрения только до тех пор, пока оно обладает субстанцией, – заявлял коронный нацистский юрист Карл Шмитт, – и по этой причине заключает в себе, по крайней мере, возможность и риск неравенства». Он обстоятельно размышлял над этим вопросом, развернув язвительную критику, по его выражению, либерального и социал-демократического отказа видеть в равенстве то, чем