Киевская Русь эпохи Ярослава Мудрого - Дмитрий Александрович Боровков
В общем ходе русской истории Киевская Русь имеет огромное значение как период выработки всех основ позднейшей национальной жизни, как бы далеко ни разнилось позднее дальнейшее развитие этих основ по разделении населения Киевской Руси на новые культурно-исторические типы малороссов, белорусов и великороссов. Киевская Русь впервые выработала из этнографического материала восточнославянских племен историческую народность <...>. Традиции Киевской Руси в политической и общественной жизни, в письменности и искусстве, в народном быту и праве были тем культурно-историческим фоном, на котором выросла историческая жизнь и Северной, и Юго-Западной, и Западной, литовской, Руси, видоизмененные и осложненные рядом новых и разнородных элементов» [Пресняков 1938, с. 12, 13].
Наряду с термином «Киевская Русь», в «Лекциях» А. Е. Преснякова следует отметить употребление словосочетания «Киевское государство» [Пресняков 1938, с. 67, 80, 83, 87, 105 и др.], которое являлось калькой термина «Киевская держава» [Пресняков 1938, с. 88], использовавшегося в «Истории Украины-Руси» М. С. Грушевского, о концепции которого А. Е. Пресняков говорил во вступительной лекции к курсу 1907–1908 гг. «Место «Киевского периода» в общей системе «Русской истории»» [Пресняков 1938, с. 4], из чего можно сделать вывод о терминологическом, если не об идеологическом воздействии его концепции, которое в большей степени заметно в «Лекциях» М. К. Любавского.
Выпускник Киевского университета Св. Владимира М. С. Грушевский в бытность профессором Львовского университета в Австро-Венгрии (1894–1914) сформулировал концепцию, в которой преемником «Київської держави» считалась Галицко-Волынская Русь, а «Владимиро-Московское государство» рассматривалось как выросшее «на собственном корне» [Грушевский 1904], что позволяло разделить процесс возникновения и развития украинской и московской государственности. Подобное противопоставление, порывавшее с построениями малороссийской историографии XIX в., получило развитие в опубликованной в Львове на украинском языке многотомной «Истории Украины-Руси» [Грушевский 1904a, 1905], которая оказала влияние на ранние работы А. Е. Преснякова. Когда некоторые работы М. С. Грушевского по истории Украины были опубликованы на русском языке, в них использовался термин «Киевское государство» [ср.: Грушевский 1906; Грушевский 1913]. В этом отношении они контрастируют с вышедшей в свет в то же время «Историей украинского народа» (1906) старшей современницы Грушевского А. Я. Ефименко, которая словосочетание «Киевская Русь» периодически употребляла [Ефименко 1990, с. 31, 32, 53, 88].
Таким образом, упрочение термина «Киевская Русь» в историографических нарративах начала XX в. стало возможным благодаря использованию в работах В. О. Ключевского и его последователей — Н. А. Рожкова, М. К. Любавского, М. Н. Покровского (а также близкого к Ключевскому в трактовке домонгольского периода русской истории С. Ф. Платонова), где была раскрыта социально-политическая и культурная суть этого понятия. Вдохновитель украинской националистической историографии М. С. Грушевский в своих работах, напротив, предпочитал употреблять термин «Киевская держава» / «Киевское государство», заимствованный А. Е. Пресняковым и использовавшийся им наряду со словосочетанием «Киевская Русь».
В процессе становления советской исторической науки в 1920-1930-х гг. концептуальное содержание термина «Киевская Русь» изменилось. Теперь это было не региональное определение Киевской земли и не характеристика социокультурной общности, а характеристика исторического периода и сложившейся в этот период у восточных славян государственности особого типа, определение которого зависело от того, какое место эта государственность занимала в марксистской схеме социально-экономических формаций. Дискуссии между исследователями, относившими Киевскую Русь либо к рабовладельческой, либо к феодальной формации продолжались на протяжении 1930-х гг. на фоне уменьшения влияния М. Н. Покровского и его последователей, социологизировавших исторические процессы в ущерб конкретно-историческому содержанию. Еще до того момента, как перевес в исторической науке получили приверженцы концепции генезиса феодализма в крупновотчинной форме во главе с Б. Д. Грековым — автором многократно переиздававшейся в 1930-1950-х гг. монографии «Киевская Русь», этот термин стал употребляться для характеристики феодальной государственности XI–XIII вв. в исследованиях и на русском [Юшков 1925], и на украинском языках [Рубинштейн 1930]. Таким образом, терминологическая тенденция, получившая развитие в предреволюционный период, продолжала укрепляться, хотя нельзя не отметить тот факт, что, став популярным в 1930-е гг., термин «Киевская Русь», как и в дореволюционной историографии, являлся не единственным термином, использовавшимся для характеристики восточнославянской государственности. Определенную конкуренцию в 1930-1940-е гг. ему составлял термин «империя Рюриковичей», почерпнутый советскими исследователями из «Секретной истории дипломатии XVIII века» К. Маркса (1856–1857, опубл. 1899) для определения дофеодальной государственности на Руси, характеризовавшейся «вассалитетом без ленов или ленами, состоявшими только из даней» [Маркс 1989, c. 4–5].
В трудах советских историков 19301940-х гг. этот термин сосуществовал с альтернативными терминами «Держава Рюриковичей» и «Киевское государство». Первый термин, который использовал С. В. Бахрушин для характеристики дофеодальной государственности X — первой половины XI в. [Бахрушин 1938], получил ограниченное употребление в историографии [Греков 1949, с. 484; Базилевич 1950, с. 93–95]. Показательнее масштабное применение советскими историками термина «Киевское государство», восходящего к работам М. С. Грушевского. Проблема в том, что о непосредственном терминологическом влиянии М. С. Грушевского можно говорить лишь в отношении дореволюционных работ А. Е. Преснякова, тогда как в отношении работ советских исследователей можно предполагать независимое использование термина «Киевское государство», обусловленное необходимостью синхронизации феодализационного и государствообразующего процесса восточнославянского общества в рамках марксистской социологической схемы, поскольку в соответствии с духом времени они объявляли себя критиками «буржуазной историографии» в целом и работ М. С. Грушевского в частности. Так термин, введенный М. С. Грушевским для характеристики украинской государственности домонгольского периода, в советской историографии оказался наполнен принципиально иным содержанием, повторив в этом отношении концептуальную метаморфозу термина «Киевская Русь».
Как можно заключить из рассмотрения ключевых работ, в некоторых случаях терминологическая эквилибристика советских исследователей доходила до эклектичности. Так, Б. Д. Греков, с некоторыми оговорками принимавший терминологию Маркса, одновременно проводил аналогии между империей Карла Великого, «империей Рюриковичей» и «Киевской Русью», причем последний термин он атрибутировал и М. С. Грушевскому, для которого более употребительным был термин «Киевское государство».
«Что такое Киевская Русь? Империя ли это Рюриковичей, обнимающая все земли, находящиеся под властью Киева, включая сюда, хотя бы и с некоторыми оговорками, и Новгород, и Центральное Междуречье, как неизбежно вытекает из понимания этой империи Марксом, или же только Украина? Мне кажется, что для защиты последнего предположения нет достаточно веских аргументов. В 1904 г. М. С. Грушевский высказал упрек тем историкам, которые историю Киевской Руси склонны были рассматривать как начало общерусского исторического процесса. Упрек справедлив лишь отчасти. Конечно, Новгород имеет свою историю, точно так же, как и Ростово-Суздальская земля. Но отсюда не вытекает отрицание целого периода в истории восточноевропейского общества, когда Киев объединял огромную территорию, в состав которой входили и Новгород, и Суздаль, и Ростов. Отрицать этот факт — это равносильно отрицанию аналогичного факта в истории Западной Европы, где Франции, Германии и Италии предшествовала огромная империя Карла Великого, таившая в своих недрах зародыши этих будущих политических образований» [Греков 1937, с. 16–17].
Из этого фрагмента следует, что терминологическая новация Маркса
