Равенство. От охотников-собирателей до тоталитарных режимов - Дэррин Макмахон
Монотеистические религии в этом отношении были одновременно универсальными и дуалистическими: они провозглашали общность детей Божьих, но, как правило, быстро изгоняли из своей семьи тех, кто отвергал веру. Даже в условиях наибольшей терпимости к неверным, неверующим и отступникам редко относились на равных. В лучшем случае их считали дальними родственниками, но чаще – врагами и низшими существами. Такое отношение к ним, как выяснили защитники веры, служило мощным средством сплочения верующих, оно формировало те аффективные узы общности, которые придавали равенству его жизненную силу и мощь21.
Но и внутри мнимых сообществ равных, которые формировали общность веры, было достаточно простора для отделения благословенных от проклятых, верных от неверных, праведных от аморальных. Объяснять многочисленные различия, разделявшие людей на земле, ссылаясь на их ритуальную чистоту, близость к сакральному, обладание добродетелью или благодатью, было обычной практикой, которая позволяла целым классам мудрецов, монахов и священников возвышаться над остальными. Стоики проводили различия между философами и глупцами или между теми, кто живет по разуму, и всеми остальными. Конфуцианцы были склонны делить мир на высших людей, познавших учения Пути и восхитившихся ими, и всех остальных. «Единица делится надвое», – заметил позднее Мао Е(зэдун в этом контексте. Общая человеческая семья раскололась на части. Такой раскол станет характерной чертой практически всех последующих дискурсов равенства. Ведь если то, что делает нас равными в качестве людей, – это свойство, имеющее различные степени, то некоторые всегда будут считаться более человечными, более равными, чем другие, а также будут наделяться прерогативами и привилегиями, сопутствующими такому различению22.
Таким образом, хотя конфуцианцы могли утверждать, что существует общий потенциал для нравственного совершенства, все же быть лидером – долг цзюнь-цзы, высшего человека, который действительно обладает этим совершенством, а долг других – следовать за ним. Отсюда высокая важность конфуцианского учения ли – учения о внешнем приличии, призванного регулировать пять важнейших социальных отношений: между правителем и подданным, мужем и женой, родителями и детьми, старшими и младшими братьями и сестрами, другом и другом. Только последняя пара была свободна от дисбаланса: Конфуций, как и Аристотель и другие философы, подчеркивал, что подлинная дружба должна быть отношениями равных. Остальные четыре вида отношений глубоко иерархичны. Правда, они должны быть взаимными – правители должны быть благосклонными, а их подданные – верными; родители – любящими, а их дети – послушными; мужья – прощающими, а их жены – покорными. Но субординация очевидна. Человечество может быть семьей, но не все кровные родственники одинаковы. Мэн-цзы хорошо выразился, заметив о мире следующее: «вещи по своему [естественному] состоянию не равны». Неравенство оставалось нормой23.
Аналогичным образом, хотя и более явно, в индуистской традиции (традициях) идея качественного равенства всех проявлений духа или души (Атмана) оказалась идеально совместимой с иерархией каст.
Универсальная душа мира (Брахман) считалась равной себе и одинаковой во всех своих эманациях, но ее вместилища отягощены этическими накоплениями дхармы, то есть одни рождались в телах для труда и служения, в то время как другим было суждено возделывать собственный ум или руководить. Опять же, применялись принципы взаимности. Но различия между жрецами, купцами и членами касты далитов, которых тогда называли неприкасаемыми, не говоря уже о вьючных животных или собаках, были значительными. На космическом уровне единство и взаимосвязь всего сущего может быть сущностной истиной Вселенной. Но при поверхностном взгляде степень различия и неравенства была поразительной24.
К тому же то, что было верно в отношении религий индийского субконтинента, было верно, по сути, в отношении всех учений осевого времени. Равенство душ перед Богом не отменяло неравенства между людьми, а тем более не отменяло неравенства между мужчинами и женщинами. Как бы ни были они в теории открыты для идеи всеобщности творения – некоторые традиции осевого времени, например стоицизм, допускали более благосклонное отношение к женщинам из элиты, – ни одно из этих учений не бросало существенного вызова доминирующим формам патриархата, возникшим вместе с архаическими государствами. Зачастую они использовались для укрепления этих форм, сакрализуя обязанности женщины перед мужчиной в браке, а также в других сферах социальных отношений.
Так мужчины и женщины, богатые и бедные, знатные и простолюдины, религиозные и светские, учились уживаться в обществах, созданных традициями осевого времени, находя свое место в том, что христиане позже назовут Лестницей существ – той длинной лестницей жизни, которая определяет каждое живое существо на земле от низшего к высшему и ставит их на свое место. Очень часто традиции осевого времени и те, что последовали за ними, укрепляли и поддерживали подобные иерархии.
Остановить повествование на этом было бы слишком просто – к тому же мы бы многое упустили. Роль религии в легитимации доминирования – это знакомая история, которая неоднократно рассказывалась начиная с XVIII века, когда критики эпохи Просвещения предложили усовершенствованную формулировку обвинения религии в том, что та является идеологическим инструментом, который держит людей в узде. Позже Карл Маркс представил религию как наркотик, притупляющий разум, действующий в наше время подобно опиуму или оксикодону и позволяющий несчастным терпеть нестерпимое. Для русского анархиста XIX века Михаила Бакунина сама идея всемогущего Бога, возвышающегося над ничтожными смертными, была несовместима с человеческим равенством – конечно, добавлял он, если речь не идет о «равенстве лишь в рабстве и унижении». Религия, согласно этому непреклонному мнению, была неразрывно связана с порабощением и властью25.
Вне всякого сомнения, религии часто функционировали именно таким образом. Как говорят нам психологи, они особенно хорошо справляются с одной из самых базовых форм человеческого социального взаимодействия – «ранжированием авторитетов», где иерархические отношения определяют долг, обязанность, жертвенность и почтение. Но религия также особенно хороша в культивировании контрастного и не менее важного режима «совместного общинного пользования», при котором люди идентифицируют себя в коллективных терминах, вместе преломляя хлеб, объединяя ресурсы или имущество, обмениваясь эмпатией и состраданием. Если квинтэссенцией одного режима в религиозных терминах являются благоговение и жертвенность (причем особое внимание уделяется обязательствам и долгу), то квинтэссенция другого – общность и вселенская любовь26.
Все это должно напомнить нам, что если
