Равенство. От охотников-собирателей до тоталитарных режимов - Дэррин Макмахон

и элитам пришлось пойти на уступки моральным требованиям религиозных реформаторов и начать принимать во внимание свои обязательства перед бедными и бесправными, а также перед трансцендентными силами, объединяющими всех нас. Отныне становилось труднее (хотя все еще возможно) изображать из себя божественных царей и труднее (хотя все еще возможно) оправдывать такие практики, как человеческие жертвоприношения.

Рассмотрим пример императора Ашоки, обращенного в буддизм и правившего обширной империей Маурьев в III веке до н. э. Хотя он унаследовал трон, под властью которого находилась большая часть Индийского субконтинента, и обладал почти неограниченными полномочиями божественного царя, Ашока внезапно и, очевидно, с полной искренностью обратился в буддизм, что кардинально изменило манеру его правления. Отменив человеческие и животные жертвоприношения, он учредил сиротские приюты, больницы и дома престарелых. Он поощрял щедрость, раздачу милостыни и заботу об общественном благе. Он стремился править с большей степенью справедливости. Несомненно, его попытки были несовершенны. Но тем не менее они были значимы и свидетельствовали об удивительном изменении посыла и тона власти. Случай Ашоки не был единичным примером. Подобное повторялось по всему центру Евразии, где осевое время обрело свой духовный центр и дом. Отныне правители были обязаны хотя бы на словах следовать высоким идеалам16.

Религии осевого времени, таким образом, умерили пыл архаического деспотизма. Наделяя принявших их правителей высоким уровнем легитимности, они помогали им найти ответ на тот самый кризис легитимности, который последние сами же и спровоцировали. Архаические государства, обретшие более доброе и мягкое лицо, могли быть восстановлены на более прочной основе, получив более широкое общественное признание. В то же время, проповедуя новую эгалитарную этику и призывая к большему уважению к людям как братьям и сестрам, религии осевого времени стали важным ресурсом для социальной сплоченности.

Это, в свою очередь, позволяло правителям и их наследникам расширять границы и увеличивать размеры своих империй. Осевые традиции, с их «большими богами», претензиями на всеобщность и обращенностью ко всем и каждому, действовали в расширяющихся империях как силы социальной интеграции. Связывая людей на огромных расстояниях, они укрепляли просоциальные ценности в сообществах, которые внимали их призывам, способствуя ассимиляции, сотрудничеству и доверию в коллективах и повышая моральную бдительность (в том числе по отношению человека к самому себе). В так называемых мегаимпериях, которые начали возникать примерно в то же время, что и осевые верования, – в Индии, Персии, Китае и на Ближнем Востоке – осевые религии послужили своего рода социальным клеем, который позволил народам самых разных этносов, традиций и происхождения увидеть сходство между собой. Позже христианство и ислам сделают то же самое17.

Если рассматривать ситуацию с точки зрения (не) равенства в долгосрочной перспективе, результаты оказываются парадоксальными. С одной стороны, религии осевого времени, вероятно, способствовали общему снижению уровня человеческого неравенства, которое, вероятно, достигло наибольших в мировой истории масштабов во времена архаических государств. Если это правда, то нам придется пересмотреть то, что иногда называют U-образной кривой человеческого неравенства, которая начинается с максимума у наших ранних предков-гоминидов, падает с эгалитаризмом охотников-собирателей, а затем снова поднимается с сельскохозяйственной революцией и появлением архаических государств. Турчин предлагает Z-образную кривую, в которой добавляется еще один поворот в эту историю – с учетом снижения неравенства вследствие «осевых» реформ. Продолжит ли эта кривая свой эгалитарный курс в будущем – вопрос весьма спорный. К тому же неясно, как она могла бы выглядеть, если бы была построена более тонко, с использованием данных, позволяющих разграничивать различные типы равенства. Ясно по крайней мере то, что традиции осевого времени предложили новые способы осмысления общности и равных отношений между людьми18.

Z-образная кривая человеческого эгалитаризма. Воспроизводится с разрешения Петра Турчина

Однако в долгосрочной перспективе те же самые традиции осевого времени зачастую оказывались вполне совместимыми с господством и властью, а как такое стало возможным – история не менее интересная. Империи, выросшие следом за этими традициями, в значительной степени преуспели в копировании идей своих осевых критиков и смягчили более радикальные предложения осевых верований. Примеры можно обнаружить во всех основных традициях, но стоицизм представляет собой самый наглядный из них. Как и конфуцианство, он фактически стал государственной философией и государственной квазирелигией, служа как Римской республике, так и Римской империи для поддержания, а не для оспаривания глубоких и фундаментальных иерархий, разделявших граждан и рабов, богатых и бедных, мужчин и женщин, знатных и плебеев. Именно как убежденный стоик, провозгласивший, что все люди обладают «причастностью к разуму и божественному наделу», философ-император Марк Аврелий позже будет подвергать гонениям христиан своей империи. Если говорить о римских императорах, то Марк был одним из тех, что получше. Однако в мире, где, по выражению Цицерона, философа-стоика и государственного деятеля, «все люди подобны друг другу», некоторые, очевидно, сильно отличались19.

Это подчеркивает важный момент, связанный с верованиями осевого времени и утверждениями о равенстве в целом. Они, повторяем, «воображаемые». Это не значит, что они – мираж, но лишь то, что утверждения о равенстве есть ментальные репрезентации. Равенство, другими словами, не является предзаданным фактом Вселенной или истиной, которую можно установить, наблюдая за совершенно разными народами земли. Только обращаясь к принципам, которые чаще всего имеют метафизическое, а не эмпирическое основание, мы можем вообразить себя обладателями некоего общего свойства или связи, которая присуща всем нам. Отсюда вполне естественно следует, что равенство можно вообразить себе совершенно по-разному. Кроме того, отсюда также следует, что равенство неизменно предполагает различие как внутри сообщества равных, которые считаются одинаковыми лишь в некоторых отношениях, так и, что еще более важно, различие по отношению к тем, кто по каким-либо причинам исключен из самого сообщества, будь то не люди (а животные), неграждане, неверующие или те, кого и за людей не считают.

Эта динамика отчетливо проявилась в верованиях осевого времени, которые, будучи универсальными в теории, на практике оказались гораздо более ограниченными. Действительно, очень часто утверждения о равенстве людей служили основой для новых мощных процессов социального исключения. Наиболее ярко это проявилось в монотеистических религиях – иудаизме, а позднее христианстве и исламе, – которые утверждали единство человечества под общим творцом, но одновременно делили мир на верующих и тех, кто отверг Отца. Та самая Книга Второзакония, ограничивающая власть царей, духовенства и кланов, закладывая, по выражению одного ученого, основу «эгалитарной повестки» для богоизбранного народа, содержит также призывы к расправе над теми, кто может склонить избранных к поклонению другим богам (Втор. 13:6–15). Что же касается городов Земли обетованной, которые Бог пообещал дать своему народу, то здесь