Равенство. От охотников-собирателей до тоталитарных режимов - Дэррин Макмахон

искривленные позвоночники, деформированные колени и грыжи межпозвоночных дисков – столь же красноречивы в этом вопросе, как и Книга Бытия. Пепел к пеплу, прах к праху – аграрное существование было трудным. Хотя жизнь охотника-собирателя никогда не была легкой прогулкой, изучение количества труда, необходимого для получения предметов первой необходимости, позволяет предположить, что у древних собирателей с этими предметами все было сравнительно хорошо. Средняя рабочая неделя в эпоху палеолита, вероятно, составляла около 35 часов, что даже меньше, чем в самом щедро финансируемом государстве всеобщего благосостояния сегодня. Но в любом случае жизнь охотников-собирателей, очевидно, обеспечивала им лучший досуг и большее изобилие, чем у одомашненных трудяг, которые позже обрабатывали землю. Как однажды провокационно заявил антрополог Маршалл Салине, ранние охотники-собиратели жили отнюдь не в нищете, а в «изначальном обществе изобилия»9.

Все это не говоря уже о предмете этой книги – равенстве, а также его ранней спутнице – свободе, которые, возможно, были одними из величайших благ, известных нашим предкам, даже если сами они этого не осознавали. Эти два понятия шли рука об руку. Равенство внутри группы предотвращало доминирование отдельных ее членов, кроме потенциальных выскочек, и препятствовало жесткому ограничению свободы других. Равенство служило основой и гарантией свободы.

Пути, ведущие к отказу от свободы и равенства, сложны, извилисты, на них встречаются бесчисленные вариации. Ученые спорят о том, как небольшие группы могли уступить дорогу более крупным племенам и племенным конфедерациям и как так называемые общества бигменов, где во главе угла стояли личные достижения и молчаливое согласие, могли отдать свое место наследственным вождествам и атрибутам формализованного правления. С этими дискуссиями связан извечный мучительный вопрос о происхождении «государства» – предмет бесконечных научных домыслов. Но здесь достаточно указать на то, что, хотя шаги на этом пути вызывают жаркие споры, само место прибытия не ставится под сомнение. Ибо простой факт заключается в том, что люди, живущие в сложных обществах, также неизменно живут в сложных иерархиях. Не существует исключений из этого правила – существуют только большие и меньшие степени, а иерархии, возникшие в архаических государствах и первых цивилизациях мира, оказались экстремальными, самыми экстремальными из всех, что когда-либо знал мир. Обратные иерархии доминирования, по сути, были вновь перевернуты, что повлекло за собой доминирование в невиданных прежде масштабах. Пирамиды власти были перевернуты, и немногие, словно боги, взирали на многих10.

Правители большого количества архаических государств называли себя именно богами – обожествленными царями, которые ссылались на силу небес для поддержания своего земного могущества. Образцовый пример – египетские фараоны, которые с середины 3-го тыс. до н. э. стали приказывать десяткам тысяч своих последователей таскать камни по пескам, чтобы возводить гробницы, возвещающие небесам и земле об их высочайшем статусе. Пирамиды Египта и по сей день остаются чудесами цивилизации. В то же время они являются яркими свидетельствами способности человека доминировать над своими собратьями ради собственного возвышения11.

Было и множество других подобных чудес цивилизации – от древних башен Вавилона до камней основания Великой Китайской стены. В этих местах правители тоже провозглашали себя, подобно Хаммурапи, богами среди людей или утверждали, подобно императорам Китая, что правят по «небесному мандату». Не все, правда, стремились к апофеозу, и степень обожествления могла быть разной. Вполне вероятно, что в первых государствах, возникших в южной Месопотамии в Урукский период в 4-м тыс. до н. э., все было устроено более прозаично: по сути, они были обнесенными стенами городами, правители которых действовали как рэкетиры, вымогая ресурсы у своего расслоенного населения в обмен на защиту и наведение порядка. Здесь подходит метафора не столько божественного царя, сколько босса мафии, не столько теократии, сколько клептократии. Однако, как бы ни была устроена власть, ее консолидация в конечном счете стала нормой не только в архаических государствах Месопотамии и соседних регионах Сирии, Юго-Восточной Анатолии и Южного Ирана, но и везде, где возникала цивилизация. Как резюмирует эти изменения один авторитетный специалист, основываясь на глобальном сравнительном исследовании: «Развитие ранних цивилизаций, похоже, неизбежно порождало монархов», наряду с обширным «социальным и экономическим неравенством, которое определило наше понимание общества в целом»12.

Неравенство власти и ресурсов гарантировалось образовавшейся крошечной кастой чиновников, дворян и жрецов и подкреплялось мощными армиями, готовыми в любой момент применить карательное насилие. Вместе они обеспечивали своим божественным царям возможность требовать от подданных необычайных жертв – начиная с непосильных налогов и дани и заканчивая принудительным трудом и квотами на работы, военной службой, откровенным рабством и кабалой.

Архаические государства требовали свой фунт плоти – часто в буквальном смысле, в виде человеческих жертвоприношений, которые были характерны почти для всех основных ранних цивилизаций. Подобное практиковалось в Древнем Египте и Месопотамии, в Северном Китае и Нигерии, в долине Инда, в доколумбовых цивилизациях Латинской Америки и так далее. В некоторых цивилизациях, например в Египте, человеческие жертвоприношения, похоже, со временем сошли на нет. Нов других эта традиция сохранилась надолго13.

Рабство во многих его формах также было институционализировано и широко распространено. Охотники-собиратели, возможно, иногда обращали пленных в рабство, но никогда это не происходило в масштабах цивилизации, так, чтобы детей покупали и продавали в открытую, а люди могли продать себя в счет погашения долга. Других, к примеру, преступников и неимущих, регулярно принуждали служить в армии в течение длительного времени, а военных пленников и заключенных очень часто обращали в пожизненное рабство. И хотя на ранних этапах рабство не зависело от расовых или этнических различий, оно оказалось невероятно устойчивым институтом и практикой. Еще в 1800 году более трех четвертей населения земли было подневольно в той или иной форме – от откровенного рабства до крепостного права, кабального рабства, режимов принудительного труда и прикрепления к земле. Несмотря на все усилия, предпринятые с тех пор, десятки миллионов людей по всему миру продолжают страдать от рабства и по сей день14.

Мысль об устойчивости рабства отрезвляет, и ее нужно рассматривать наряду с не менее отрезвляющей мыслью об устойчивости патриархата. На самом деле эти два явления зачастую идут рука об руку. Вряд ли случайно то, что в ряде языков слово «раб» родственно слову «женщина» или «наложница» (например, ню в китайском). Женщины, как правило, первыми попадали в плен к захватчикам во время войны, их регулярно продавали и обменивали. Даже когда они формально не находились в рабстве, их независимость была крайне ограниченна. Действительно, хотя ранние цивилизации, возможно, и не изобрели насилие над женщинами и не инициировали попытки установить мужское господство, они дали им моральную санкцию и юридическую силу.