Время, прости! - Татьяна Михайловна Тронина
Сидя в бархатном кресле, вдыхая особый театральный запах, я смотрела на закрытый занавес и продолжала думать о Павле. Не как о том коварном соблазнителе, что заманил меня в ловушку и рассорил с мужем, а как о запутавшемся мальчике с гитарой, который просчитывал каждый свой шаг на ЭВМ, надеясь, что точные расчеты помогут ему сделать удачный выбор.
Павел уехал, бросив все в Москве, и уехал вовсе не в Америку, о которой так мечтал, с ее Уолл-стрит и небоскребами, а в Чернобыль, на строительство очередного энергоблока.
Возможно, Павел сбежал от игры, которая ему надоела? Или от тех чувств, что испытывал ко мне? Чувств, которые он не мог ни принять, ни избавиться от них.
И главное: почему Павлу так легко удалось разрушить наши отношения с Артуром? И ведь дело даже не в ревности, как выяснилось, а в утрате доверия друг к другу. Наверное, нам с Артуром надо было сразу поговорить – после той истории в арбатской коммуналке?
Поговорить, чтобы выяснить отношения, – это лучший совет от психологов будущего, который якобы помог бы паре разобраться со сложной ситуацией. Но ни Артур, ни я не имели тогда желания разговаривать, мы оба инстинктивно чувствовали, что, начав говорить, мы непременно свалимся в эмоции и разругаемся еще сильнее.
Как там у Тютчева: «Мысль изреченная есть ложь…»
Но мы так и не поговорили и после, и в результате ситуация становилась только хуже. Нас с Артуром разделяла теперь пропасть.
Зачем же я так жаждала спасти Артура, спасти свою первую и единственную (и безответную) любовь от нечаянной гибели? С риском для жизни отправилась в прошлое, втайне надеясь обрести взаимность… И почему, попав в прошлое, я сама разрушила все свои мечты?
Зал наполнился зрителями, шум постепенно стихал, уступая место волнующему предвкушению чуда, которое дарит искусство.
Третий звонок. Свет начал гаснуть. В наступающей полутьме я не сразу заметила, как в пустое кресло рядом со мной кто-то опустился.
Я мельком повернулась – и замерла.
Рядом сидел Артур. Он смотрел только на сцену.
Ну и пусть. Наверное, увидел, что на столе остался лежать только один билет, и понял, куда я исчезла. Ему тоже хотелось посмотреть знаменитый спектакль… Это было время культовых постановок и знаменитых театров. Хотя и в будущем за билетами на некоторые спектакли будут точно так же охотиться, правда уже не массово, а, что называется, узким кругом.
Прозвучали первые такты увертюры, опера началась.
Я примерно помнила суть древнегреческого мифа об Орфее и Эвридике: Эвридика погибла от укуса змеи, а ее возлюбленный Орфей, чтобы вернуть ее, спустился в подземное царство, очаровав своей музыкой подземных богов. Они согласились отпустить Эвридику при условии, что Орфей не оглянется на нее, пока пара не выйдет на свет. Смогут ли они сохранить свою любовь или поддадутся соблазнам и искушениям? Увы, Орфей нарушил это правило из-за страха и потерял возлюбленную навсегда.
Миф об Орфее и Эвридике всегда будоражил людей, потому что это история о любви и смерти. А также о доверии: не поверил, засомневался – и потерял. Многие знаменитые композиторы были очарованы этим мифом: Глюк, Гайдн, Монтеверди и другие…
Забыв обо всем, я следила за рассказом о жертвенной любви, сила которой способна противостоять даже смерти. О бренности человеческого бытия и о великой силе духа, надежде и вере в прекрасное…
Я забыла даже о том, что рядом сидит Артур.
По сути, история – обо мне. Это я, Алена, спустилась во тьму, чтобы спасти Артура. Но я не доверилась ему – и теперь теряю все.
Я смотрела на сцену, чувствуя, как глаза наполняются слезами.
…Опера закончилась. Овации, цветы, поклоны. Артисты со сцены поздравили публику с наступающим Новым годом.
В зале вспыхнул яркий свет, Артур встал, протянул мне руку. Я послушно взяла ее. Мы вышли из зала, долго стояли в очереди в гардероб. Долго и молча. Вокруг витало ощущение всеобщего счастья, от которого мне становилось невыносимо тяжело. Ведь это счастье было не для меня.
Наконец мы оказались на улице. Было темно, тихо падал снег. На бульваре напротив светили огни, играла музыка, катались фигуристы по замерзшему пруду. Я остановилась, глядя перед собой.
Артур обернулся, стоя под фонарем, и я словно в первый раз увидела его. Дубленка на нем была нараспашку, под ней – тот самый костюм, который он надевал в санатории, когда готовили доклад для Машерова.
Меховую шапку он держал в руках, снежинки таяли на его волосах.
Потом он посмотрел мне прямо в лицо. Какие же у него глаза… Дыхание у меня на миг перехватило.
– Идем, пора, – позвал Артур. – Уже одиннадцать, родители ждут.
Я сделала шаг к нему, потом снова остановилась.
– Ну что, после Нового года подаем на развод? – с трудом сохраняя независимый вид, спросила я. Находиться рядом с ним было просто невыносимо. Не дожидаясь ответа, я резко повернулась, чтобы уйти. Я не могла больше на него смотреть. Он был уже не моим.
– Подожди… – позвал он.
– В чем дело? – Я обернулась, чувствуя, что на лице у меня застыла гримаса досады и тоски. – Все же решено?
Артур произнес очень серьезно, глядя мне в глаза:
– Я должен тебе это сказать: все эти дни я жил как во сне. И сегодня мне стало невыносимо страшно.
– Чего же ты испугался? – недоверчиво усмехнулась я.
– Того, насколько мы стали рациональными. Мы не скандалим, не спорим, мы спокойно и рассудочно подписываем смертный приговор нашей любви.
– О, только скандалов еще не хватало, – с иронией произнесла я. – Поздно для пафоса. Мы давно все решили.
– Решили что? Мы не спросили себя: а можем ли мы вообще жить друг без друга? Я сейчас смотрю на тебя и понимаю: нет. Не могу.
– Можешь. И я могу, – нетерпеливо выдохнула я. – Мы уже доказали это: мы жили как чужие – и ничего. Не умерли.
– Мы почти умерли. Какая это жизнь, на одном рассудке, с холодным сердцем? – краешком губ улыбнулся Артур. – Вот видишь, стараюсь говорить красиво, как нейросеть из твоего планшета…
– А что ты хотел? Чтобы я сказала «прости, я была неправа»? Так я уже просила прощения, – напомнила я. – Но ты сразу ушел в себя, в свою обиду!
Артур не сразу признался:
– Мне казалось, если я открою рот, из меня вырвется что-то ужасное, что добьет нашу любовь окончательно. Я молчал, потому что боялся все разрушить.
– А ты не подумал, что твое молчание разрушало меня
