Осень, когда я всё узнала - Марина Безрукова

и растворение друг в друге, словно мы всегда были вместе и расстались лишь ненадолго.

Домой ввалился, будто пьяный. Чувствовал себя мальчишкой, накануне каникул. Скорее бы прошла ночь, и утром я позвоню и приглашу Лиду на завтрак. Я знаю местечко, где подают ароматные, дышащие сыром хачапури. Я покажу, как надо отламывать хвостик и перемешивать им начинку. Как руками отламывать по краям тесто. Как оставшуюся часть «лодочки» свернуть трубочкой и тоже съесть.

А потом мы…

Вспыхнувший в комнате свет, ударил в глаза. Я прищурился, заслоняя локтем лицо.

– Андрей… Здравствуй, Андрей, - услышал я голос Стеллы.

Глава 53

Глава 53

Андрей Викторович

– Ты так поздно… Работа? Ужинать будешь? Я приготовила тут на скорую руку. Стас уже поел… Иди, руки мой и…

– Что ты тут делаешь?

Голос прозвучал сухо и бесцветно. Потому что я уже знал: если появляется Стелла, возникают проблемы. Очередной раз подивился ее нюху. Как у акулы. Чует, где можно поживиться, и чешет туда на всех парах.

Стелла нисколько вопросу не удивилась и выдала безупречную заготовку.

– Да вот… Решила, вернуться. Мама плохо себя чувствует. Сердце. Да и по Стасу соскучилась.

Я усмехнулся. Сняв пиджак, небрежно бросил на спинку стула. О состоянии Риммы Григорьевны я знал. Поддерживал бывшую тещу, недавно консультацию ей в Институте кардиологии у профессора выбил. Сердце у нее за дочку болит.

Стелла шагнула и, подхватив пиджак, аккуратно перекинула через руку, явно собираясь повесить в шкаф.

– С чего бы тебя мама со Стасом тревожить начали? Как-то ты и без них прекрасно обходилась.

– Андрюш… не надо, - опустила голову Стелла. Ковырнула ногтем ткань. – Мне и так… досталось. Я ошиблась. Но я имею право исправить свою ошибку.

– Конечно, имеешь, - легко согласился я. – Только ты не по адресу. Здесь исправлять ничего не надо. Езжай к маме. Ты там нужнее.

Стелла подняла на меня глаза – потухшие, с набрякшими веками.

– Но я и сыну нужна, - возразила она.

Надо же, вспомнила! – так и захотелось съязвить мне. Но я промолчал. Влезешь в разговор, в который искусно тащит меня Стелла, неизбежно скатишься до обвинений и выяснения отношений. Это как откапывать мертвеца.

Больше всего было жаль вечер, который оказался безнадежно испорчен. Послевскусие, что осталось от встречи с Лидой, размылось противным, тухловатым душком прошлого. Остается только очередной раз удивляться святой простоте моей бывшей жены. Захотела, бросила сына и семью, захотела – вернулась.

– В общем, ночуй. А завтра, будь добра, ищи себе место проживания. Здесь или в Турции, мне всё равно.

Приготовился, что за мной последнего слова не оставит. Разозлится, снова припомнит, что всё случилось из-за меня, из-за моей занятости и невнимания к ней, как обычно это бывало в прошлых стычках.

Однако Стелла понурилась и, уставившись в пол, будто двоечница, тихо отозвалась

– Хорошо.

Я шагнул к выходу. Находиться с ней в одном пространстве не хотелось. Заметил, как плохо она выглядит. Растеряла лоск и состарилась. Похожа на вылинявшую тряпичную куклу. А ведь они с Лидой ровесницы.

– Андрюш… - прошелестело сзади.

Остановился, ожидая, что скажет.

– Спасибо тебе за маму.

– Не за что. Утром, пожалуйста, уезжай. Здесь не гостиница.

Я вышел из комнаты и тут же натолкнулся на Стаса.

–Ты почему не спишь?

В глазах сына промелькнуло что-то детское, упрямое и в то же время испуганное. Гонор исчез, а лицо стало беспомощным, словно он заблудился и оказался в незнакомом месте.

– Пап, ты что, не позволишь маме здесь жить?

Тенью за спиной выросла Стелла. Я резко повернул голову, успел заметить отголосок самодовольной улыбки, скользнувший по губам. Всё продумала. Успела поплакаться сыну, небось, прощения просила, обещая, что теперь всегда будет рядом.

Он ведь ждал ее. Учился через силу, потому что это было моим условием, чтобы потом поехать в турецкий университет. Хотя может, и просто ждал, когда исполнится восемнадцать для того чтобы сорваться к ней.

Я бы на его месте не простил. Но чужая душа – потемки. Даже если это душа сына. Те тонкие нити, что связали нас на Байкале, похоже, оборвались. А может, это Стелла обрубила их своим появлением.

Сорвала, как мешающуюся на пути паутину. Раздраженно сбросила с руки и пошла дальше. Что ей до других?

Стас ждал ответа, глядел исподлобья. Обсуждать среди ночи судьбу его матери, да еще и в ее присутствии я не собирался.

Молча обошел его и, расстегивая на ходу рубашку, скрылся в спальне. Плотно притворил дверь, чтобы отсечь себя от соблазна услышать, что сейчас Стелла говорит Стасу. А она говорит, в этом я нисколько не сомневался.

С раздражением понял, что злюсь. Опять она меня обставила. Снова показала, что для сына она важнее. Да и черт бы с этим! Если бы я точно знал, что Стас ей нужен. А то обращается с ним, как с бездомным щенком. То приголубит, то ногой отпихнет. Надолго ли ее хватит?

Не верю я ей. И ничего хорошего не жду.

Я устало провел ладонью по лицу. Почувствовал легкий запах Лидиных духов –горьковатые луговые травы. Усмехнулся – хоть руки не мой. Сердце сжала невидимый сильный кулак, начал играть с мешочком мускулов – то сильнее сдавит, то отпустит. Я растер левую часть груди, усмехнулся, мотнув головой: вот будет потеха, если помру от сердечного приступа. Стелла явно решит, что это я от радости.

И тут же в памяти всплыли плакаты из Института кардиологии, предупреждающие мужчин о необходимости профилактики. Мрем мы после пятидесяти, как мухи, а всё потому, что к докторам не идем, пока петух жареный не клюнет.

Утром встал рано. Спал отвратительно, то проваливаясь, то выныривая из какой-то липкой бездны. А может, просто сказалась духота. Прокрасться в ванную незаметно не удалось. Стелла в домашнем костюмчике выглянула из кухни. Расплылась в улыбке. Сегодня она выглядела лучше, а может, просто успела уже поправить дела макияжем.

– Доброе утро, Андрюш. Я завтрак приготовила. Блинчики нафаршировала, как ты любишь.

Господи, хоть бы не называла меня Андрюшей. Всегда я для нее был Андрей и только. Да и все остальные не миндальничали. А вот вчера, когда так прошептала Лида, я растаял. Обрадовался. Но Стелла всё испортила. Влезла бесцеремонно в наш мирок и как слон в посудной лавке орудует.

Врубил прохладный душ и долго-долго стоял, пытаясь вернуть то хрупкое равновесие, что обрел несколько