Мой тайный друг - Эллен Стар
Хотелось бы. В другой реальности. Без страха и сожалений.
– Когда это я была стервозной принцессой, Котов?
– Ты, я вижу, каждый раз пытаешься, но актерские навыки у тебя так себе. Так что больше практики, Волгина.
Ася отчаянно пыталась сдержаться, отпустить свои мысли и просто слушать мерный стук сердца, что возвращал ее обратно в реальность. Сегодня она позволит себе постоять так немного с ним под одним зонтиком под дождем, пока мимо мчатся автомобили, а небо, низко нависая, давит на город грозовыми тучами. Темноту на улицах рассеивали уличные фонари, а в душе – его голос, в котором звучала забота и ласковая насмешка.
Когда подъехала служебная машина, Ася бросила на Диму строгий взгляд, за которым пряталась робкая благодарность, откашлялась – практиковалась – и, прежде чем исчезнуть за тонированным стеклом заднего сиденья седана, сказала:
– Кхм, Котов, не забудь, когда будешь возвращать зонт, оставить записку с извинениями этому несчастному.
– Хм, пойдет: «Ей не нравится, когда я раздеваюсь для нее, чтобы согреть. Пришлось идти на крайние меры».
– Только попробуй! Тогда тебя точно запишут в извращенцы.
– Пойду на повышение, а то надоело быть просто отбитым хулиганом.
– Боже! Просто верни человеку зонт. Без приключений и всяких записок.
Ася качнула головой, пока Дима держал над ней зонтик, открывая дверцу машины.
В салоне пахло ментоловыми сигаретами и яблочным освежителем воздуха. Виктор, их личный водитель, добродушно улыбнулся Диме: он знал его еще с детства, так как общался с его дядей, который раньше работал в «Лотосе». В последние годы, когда Дима уже сам подрабатывал в «Лотосе», Виктор подвозил его до гостиницы с Асей, если была его смена. Высаживал Диму до поворота, чтобы никто не подумал, что они с Асей приехали из школы вместе.
Вот и сейчас Виктор предложил ему поехать с ними:
– Котов, подбросить?
– Спасибо, Вик, я… – Дима замолк, напряженно потирая пальцами шею. – Прогуляюсь.
– Погодка явно не шепчет, парень.
– Пусть будет шторм. Холод мне по душе.
– Это что, из «Холодного сердца»?
К удивлению Аси, которая хотела было спросить то же самое, этот вопрос задал пятидесятичетырехлетний Виктор. Она вспомнила, что у него вроде была внучка, и едва заметно улыбнулась. Он оказался внимательным дедушкой.
– Ася слишком плохо на меня влияет. – Дима только пожал плечами, явно радуясь, что смог перевести тему, подмигнул ей и, бросив на ее коленки рюкзак, попрощался, поспешно захлопывая перед ее носом дверь до того, как она успела еще что-либо сказать или возразить.
Когда машина отъехала, Ася обернулась – через чуть запотевшее стекло и пелену холодного дождя она увидела Диму. Без его наигранных усмешек. Без всепоглощающего желания поддержать ее. Он остался один на один со своими мыслями и проблемами, что тяготили его. Что поселяли в душе черный смерч.
Дима стоял, прислонившись спиной к остановке. Рядом валялся зонтик. Его пальцы судорожно цеплялись за темные кудряшки. Стеклянный взгляд был устремлен в темное небо.
Ася всхлипнула, ощутив свою беспомощность. Дыхание оборвалось.
Ему больше не нужно притворяться перед ней. Быть сильным. Тем, кто достанет ее из самой высокой башни, что бы ни случилось с ним самим.
И когда он думает, что она его не видит, – он показывает свои истинные эмоции.
Дима все понимал. Он знал, на что шел. Знал, чем все обернется.
Ребята в «Лебеде» не дадут ему спокойно жить. Наверняка они объявят ему войну.
Отомстят за Морозова.
Начнется хаос.
Диме снова будет больно.
Но Ася, задыхавшаяся от слез, еще не знала, что именно она будет той, кто первой сделает выстрел. Кто все разрушит.
Глава 20
Сделка
Море за толстым панорамным окном кафе-мороженого тонуло в сером мареве. Грязное и холодное после недели проливных дождей. В него не уйдешь посреди ночи, сбросив одежду, в надежде смыть все свои тревоги, утопить в нем рвущийся со дна души мучительный крик. Оно не залечит солью раны, не затянет в свою пучину страхи.
Простуженное, хмурое, оно несло на берег заражение и обломки мусора, точно чумной ковчег. И даже так… Диме хотелось впустить его себе по венам, эту выжигающую солью морскую грязь, смешанную с дождем. Потому что тогда он совпал бы с морем, тогда оно шумело бы у него внутри. Он тихо усмехнулся, заметив свой ломаный силуэт в отражении окна. Изрезанная ссадинами смугловатая кожа будто потускнела от нехватки солнца на небе и в сердце. Синяки на ребрах и спине – лиловые пенящиеся волны, ноющие, штормящие от его резких движений.
Тени в зеленых глазах – застывшие усталость, напускное равнодушие и фальшивый смех. Такой колкий, что отдавался саднящей болью в горле.
Этот мусор, дрейфующий на поверхности моря, такой же, что высыпали ему на парту, запихивали в его шкафчик, кидали в еду в столовой. Эти царапины на берегу из обломков веток напоминали надписи, что оставляли ему рубцами или стойкими маркерами на столе. Дима и не пытался их смывать. Какой смысл, если завтра все повторится?
Его перестали трогать в средних классах, когда поняли, что с ним лучше не связываться. Что за каждую шутку про его родных или про него самого он набросится, не помня себя. Потому что легкие обожжет желание запихнуть их мнение куда подальше. Они не знали. Никто из них не знал правды и просто сплетничал.
Его папа пытался справиться, просто не успел. Несчастный случай забрал его жизнь, не дав второго шанса. Дима не смог ему помочь. Но папа… был лучшим человеком на свете. Никто не смел говорить о нем плохо.
Но неделю назад правила игры изменились. Его посадили на цепь из запретов, пригрозили отчислением. Ни дернуться, ни вырваться. Ни сбежать. Одна жалоба, одно доказательство, что он навредил какому-нибудь ученику, – и его выгонят из школы.
И ученики это просекли довольно быстро. Первые попытки участников танцевальной группы были робкими и неуверенными. Он застал их у своего шкафчика, когда они вытряхивали его вещи на пол. Те дали деру, испугавшись, но он не побежал за ними. Он не мог. Не трогать. Не давать сдачи. Не влезать в неприятности.
И постепенно они стали смелее, агрессивнее, а их «месть» и желание показать, где его место, – изощреннее.
Дима и сам не мог до конца понять, почему это все терпел. Что его держало на самом деле? Не проще ли было просто сдаться?
Но от одной мысли об отчислении сердце уходило в пятки, гудело в ушах и
