Тенгиз - Лебрута алей Ла

любая улыбка.

Она переводит. Голос ровный, профессиональный, ни одной лишней эмоции.

Господин Ван говорит о синергии, рынках, потенциале.

Я киваю, отвечаю, торгуюсь.

А сам смотрю на её шею. Тонкую. Длинную. На жилку, которая пульсирует под ухом, когда она наклоняется к микрофону.

Вечером ужин.

Ресторан на крыше. Шанхайская кухня — дим-самы, утка, что-то с щупальцами, что я ем из вежливости и запиваю рисовым вином.

Господин Ван уходит после основного блюда. Дела. Оставляет меня с помощниками.

И с ней.

Мэй Линь.

Узнаю имя из визитки.

Мэй — "красивая".

Линь — "нефрит".

Родители знали, что делали.

— Вам нравится Шанхай? — спрашивает.

Английский идеальный. Британский акцент. Оксфорд или Кембридж — не угадаешь.

— Город как "Бегущий по лезвию". Красивый, холодный, бесчеловечный.

Она улыбается. Едва заметно.

— Оригинал или ремейк?

— Оба. Оригинал — поэзия. Ремейк — открытка для туристов.

— Ридли Скотт понимал одиночество. Вильнёв понимает только эстетику.

Умная.

Читала "Мечтают ли андроиды об электроовцах".

Опасная комбинация.

— Вы любите кино?

— Я люблю истории. О людях, которые ищут и не находят. Или находят слишком поздно.

Смотрит на меня. Глаза тёмные. Глубокие.

— Как в "Любовном настроении", — добавляет.

— Вы читаете мысли?

— Я читаю лица. Профессия.

Знаешь, чем азиатское кино отличается от голливудского?

Эротикой, которая не показывает ничего — и показывает всё.

В "Любовном настроении" Тони Люн и Мэгги Чун не целуются ни разу. Не раздеваются. Не касаются друг друга дольше секунды. Но каждый кадр — секс. Их взгляды, их паузы, их невозможность быть вместе — это интимнее любой постельной сцены.

Вонг Карвай понимал — запрет эротичнее разрешения. То, чего нельзя, возбуждает сильнее того, что можно.

В "Крадущемся тигре" Чжан Цзыи и Чжан Чжэнь дерутся на мечах. Формально — бой. Реально — прелюдия. Каждый выпад — признание. Каждое парирование — "не так быстро". Они танцуют друг вокруг друга, и когда он наконец ловит её меч голой рукой, кровь течёт по пальцам — и это кульминация. Оргазм. Капитуляция.

В "Герое" Тони Люн и Мэгги Чун снова — сражаются среди падающих листьев. Жёлтых. Красных. Она атакует — он защищается. Он атакует — она уклоняется. Их тела переплетаются в воздухе. Это не бой, это соитие в замедленной съёмке.

Китайцы понимают что-то, чего не понимаем мы.

Что граница между борьбой и близостью — иллюзия.

Что настоящая интимность — это всегда поединок.

Что уязвимость требует силы.

Мэй Линь напоминает мне об этом, когда говорит о мечах и воде, о господине Ване, который не сражается, а обтекает, побеждает терпением, а не силой.

Она даёт мне информацию бесплатно.

В Китае ничего не бывает бесплатно.

— Почему? — спрашиваю.

— Потому что вы интересный. Редкость.

Ночь в номере.

Виски. Окно. Огни Пудуна внизу — нейронная сеть, кадр из "Акиры", Нео-Токио перед взрывом.

Думаю о ней.

О Мотоко Кусанаги — не настоящей, выдуманной, которая спрашивала себя: где заканчивается машина и начинается человек?

Мэй Линь такая же. Снаружи — идеальный механизм. Переводчица. Помощница. Функция. А внутри — вопросы. Грусть в глазах. Что-то живое, что система не смогла убить.

Или я придумываю.

Проецирую аниме-фантазии на реальную женщину.

Возможно.

Но когда она стояла рядом у набережной, ветер шевелил пряди, выбившиеся из хвоста, она говорила о клинках, которые режут не ранят, убивают не наслаждаясь — и я видел её обнажённой.

Не физически.

Внутренне.

Это возбуждало сильнее любого стриптиза.

Утро.

Бассейн на крыше.

Плаваю — сто метров, двести, тело работает, мозг обрабатывает.

Господин Ван хочет скидку двадцать процентов. Я готов дать десять. Разрыв — полтора миллиона.

Как закрыть?

Вода, сказала она. Он вода. Не давить. Ждать. Дать пространство. Пусть думает, что побеждает.

А потом — один удар.

Как в "Убить Билла" — Ума Турман и О-Рен Ишии. Снег. Кровь на белом. Одно движение катаной — и голова летит.

Тарантино украл у азиатов их эстетику и продал обратно Голливуду.

Умный ублюдок.

Выхожу из воды.

Она стоит у бортика.

Мэй Линь.

Деловой костюм. Папка. Хвост. Очки.

Смотрит на меня — мокрого, в плавках, капли стекают по груди.

Её взгляд — на секунду — скользит ниже.

Потом возвращается.

— Переговоры в девять, — говорит ровно. — Господин Ван готов обсуждать ваши условия.

— Все мои условия?

Пауза.

— Деловые.

— А неделовые?

Она снимает очки. Протирает стёкла. Медленно. Не смотрит на меня.

— В Китае, господин Джапаридзе, терпение — добродетель. Тот, кто торопится — проигрывает.

Надевает очки обратно.

Разворачивается.

Уходит.

Каблуки стучат по мрамору.

Как метроном.

Как обратный отсчёт.

Пять дней переговоров.

Пять вечеров разговоров — о кино, о философии, о мечах и воде.

Пять ночей в пустом номере, где я думаю о ней и не делаю ничего.

На шестой день сделка закрывается.

Тринадцать миллионов. Не пятнадцать. Но и не двенадцать, как хотел Ван.

Компромисс.

Вода обтекла камень.

Камень сдвинулся.

Оба победили.

Или оба проиграли.

Зависит от точки зрения.

Последний вечер. Прощальный ужин. Господин Ван жмёт руку, говорит что-то о долгосрочном партнёрстве, будущих проектах, взаимном уважении.

Я слушаю.

Смотрю на неё.

Она стоит в стороне. Переводит для помощников. Не смотрит в мою сторону.

Намеренно.

После ужина — выхожу на террасу.

Она уже там.

Курит.

Впервые вижу её с сигаретой.

— Не знал, что вы курите.

— Только когда нервничаю.

— Почему нервничаете?

Молчит. Затягивается. Выдыхает дым в ночной Шанхай.

— Вы улетаете завтра.

— Да.

— И мы больше не увидимся.

Не вопрос. Констатация.

— Возможно.

Она поворачивается. Смотрит. Глаза без очков — другие. Больше. Глубже. Уязвимее.

— В Китае есть выражение. "Юаньфэнь". Судьба, которая сводит людей. Иногда — на всю жизнь. Иногда — на одну неделю.

— И что было у нас?

— Неделя.

Тушит сигарету.

Подходит ближе.

Целует.

Коротко. Мягко. Губы прохладные от ночного воздуха.

Отстраняется.

— Прощайте, господин Джапаридзе. Было интересно.

Уходит.

Не оглядывается.

Как Мэгги Чун в финале "Любовного настроения".

Когда всё сказано — и ничего не сказано.

Когда всё возможно — и ничего не случилось.

Когда история закончилась — так и не начавшись.

Самолёт.

Шанхай исчезает в облаках.

Думаю о ней.

О Мотоко Кусанаги, которая спрашивала — где машина, где человек.

О Фэй Валентайн, у которой стёрто прошлое.

О Чжан Цзыи, которая сражалась мечом и побеждала без меча.

О всех женщинах, реальных и выдуманных, которые научили меня главному.

Что самое эротичное — не тело.

Не кожа.

Не стоны в темноте.

Самое эротичное — недосказанность.

То, чего не случилось.

То, что могло быть.

Поцелуй на прощание.

И дверь, которая закрылась навсегда.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ