Под Москвой
Глава 1
— Вот и Волга, — сказал товарищ Семенов, политрук второй роты.
Петр Котельников вышел на площадку вагона. Длинный, далеко растянувшийся, толкаемый двумя паровозами, поезд, везший дивизию на фронт, подходил к волжскому мосту. Хмурый день, мелкий дождь — осень 1941 года. Земля, раскинувшаяся перед Петром, была бугристая, пустая, холодная, покрытая снежными червоточинами. Проплывали избы со скворечниками на шестах, с перевернутыми лодками на дворах, рядом с телегами и санями. Мелькнул закрытый шлагбаум; лошаденка, запряженная в телегу, стояла перед ним, стараясь ухватить верхней губой листок с увядшей рябины. А женщина, сидевшая на телеге, дергала вожжей и выкрикивала что-то сердитое и короткое, вероятно:
— Стой! Тпру! Стой, чорт, тебе говорят!..
— А строгая дамочка! — одобрительно сказал командир отделения, сержант Перчаткин, стоявший к тамбуре.
Паровоз дал свисток и медленно, как бы нерешительно, вполз на мост. Внизу, сквозь стальной переплет моста, замелькали холодные, тяжелые, серые волны, баржи у берегов, черный буксир, тянувший нефтеналивной караван и, казалось, недвижно увязнувший посреди реки, в клубах отчаянного серого дыма.
«Вот скоро я и дома! — подумал радостно Петр. Он был из Москвы, окончил там среднюю школу, лейтенантские курсы и был после этого направлен в полк, квартировавший в Сибири, где и прослужил командиром роты три с половиной года. — Какая она теперь, Москва? Что-то на нашей Кропоткинской? Где Оля? Скорей бы, скорей! — нетерпеливо думал он, сердито глядя на медленно уплывающие пролеты моста. — Ну что за езда?»
— Перчаткин, в Москве бывал? — обратился он к сержанту.
— Да где мне? — изумленно ответил Перчаткин. — Я же еще молодой… Где мне?
— Женатый?
— Нет… Невеста есть.
— Хороша?
— А как же, — все более и более изумляясь, ответил Перчаткин, — невеста — и не хороша?.. Как же так?
Эшелон миновал волжский мост. Колеса, убыстряя ход, застучали на рельсовых стыках. Дождь усилился, сплошная седая пелена повисла над деревьями, ямами, рельсами, столбами, стушевывая далекую волнистую, изогнутую линию лесов. Тяжелая, сырая ворона пролетела над телеграфной проволокой, состязаясь с поездом в быстроте, каркнула и отстала. Внизу по дороге тянулись телеги, — возчики в брезентовых капюшонах, иные с рогожными мешками на головах. А дальше виднелись поля с пятнами раскинутых по холмам деревень, с коровами, укрывшимися от дождя в оврагах, с крохотными черными точками людей, перебегавших с винтовками в руках от ложбинки к ложбинке — шло обучение роты какой-то резервной части. Октябрь. Холодно, сыро; шумит дождь, постукивают колеса.
— Хорошо! — с удовольствием сказал Перчаткин.
Настала очередь изумиться Петру.
— Что хорошо?
— Земля хороша! — ответил Перчаткин. — Ишь, какое жнивье, урожай был богатый. Вот сколько ни едем, а все земля хороша! Считать, тысяч пять километров проехали, и всюду красиво…
— Что же тут красивого?
— А как же! — сказал горячо Перчаткин. — Леса да поля… Все ро́вно… И речки хорошие… Красота!
Вечером на небольшой станции повстречали первый эшелон с эвакуируемым из Москвы заводом. На платформе стояли засыпанные мокрым снегом станки — снег в том году был ранний, обильный. Громоздились тронувшиеся в дальний путь динамо-машины, прессы, двухгорбые и трехгорбые бугры каких-то стальных громадин, покрытых брезентом. За платформами следовали теплушки — в них размещались рабочие с семьями. Здесь сквозь щели дверей поблескивали огоньки, из самодельных труб валил черный, тяжелый, казалось, сырой, дым. Слышался детский плач и глухая, как осень, мелодия баюканья. Кто-то кричал:
— Санька! Где чайник, а? Куда чайник-то подевал? Это игрушка тебе, да? Пить хочется!
Бойцы обступили рабочих, одетых в замасленные спецовки, словно и здесь, в далеких снежных степях, на колесах, среди этих станков с их следами выломанного бетонного пола на стальных подошвах, продолжалась какая-то работа, какой-то производственный ритуал, как и там, на далеком опустевшем московском заводе. Слышались возгласы:
— Ну, как в Москве?
— Давно из Москвы?
— Где немцы?
Ответы сыпались со всех сторон. Молодая высокая девушка в синих байковых лыжных штанах и в берете звонко крикнула с платформы:
— Бейте немцев, бойцы! Не пускайте в Москву.
— А зачем их пускать? — отвечал один из бойцов, Зинялкин, весело и с удовольствием глядя на девушку. — Отобьем! Только, девчата, условие наперед: благодарность будет?
— Будет… Варежки свяжем, — сказала толстушка, стоявшая рядом с той, в синих штанах.
— Легко цените, — ответил сразу Зинялкин под общий смех. — Дело кровавое, поцелуя стоит.
Воинский эшелон тронулся, и Зинялкин, подпрыгивая на ходу за уплывающей ступенькой, кричал:
— Так как же? Условились?
— Условились, — смешливо и весело донеслось из черной осенней мглы.
Зинялкин вскочил на подножку, подтянулся, влез в теплушку, и долго еще смеялись и похлопывали его по плечу бойцы, вспоминая весь этот разговор: острый парень, как ерш, — его не подцепишь.
С утра встречные эшелоны с эвакуируемыми потекли нескончаемым потоком. Это были длинные эшелоны, столь же пестрые, разноцветные, как и их пассажиры. Двигались заводы, учреждения, исследовательские институты, академии, электростанции, автомобили, огромные, похожие на слонов, троллейбусы с их длинными черными, беспомощно болтающимися усами и с неснятыми табличками «№ 2 — Ржевский вокзал».
Некоторые эшелоны состояли из теплушек, другие из дачных вагонов, третьи из вагонов подмосковной электрички. Вести, рассказываемые пассажирами, были сбивчивы, опровергали друг друга, но становились все тревожней и тревожней. Говорили, что немцы взяли Можайск, подходили к Голицыну, но их отбили; потом выяснилось, что нет, не отбили, и немцы взяли Звенигород; затем утверждалось, что все же отбили, но Звенигород взят, и не только Звенигород, но и Клин и Солнечногорск, и вражеская разведка приблизилась к Химкам. На одной из станций, в очереди за кипятком, какой-то человек божился, что он только что из Москвы и что Москва вчера вечером занята немцами. Человека этого задержали, повели к коменданту, где выяснилось, что он из Орши, был у немцев, и немцы отпустили его для свидания с какими-то родственниками в Москве. Бородатый низкорослый тридцатилетний боец, приведший этого человека к коменданту, медленно и веско говорил, слушая рассказ:
— Шпион… как есть шпион…
Тот набросился на него:
— Кто шпион? Ах, ты!..
— Ты не ахай!.. Шпион!..
Человека арестовали.
А воинский эшелон все шел и шел на запад, изредка делая короткие остановки. Миновали Рязань. Вот и подмосковные дачи. Пустые платформы, заколоченные окна, голубые лодки, сиротливо покачивающиеся у безлюдных пристаней. На одной из платформ мороженщик, словно ненастоящий среди этой пустоты, словно извлеченный из чего-то давно минувшего, кричал:
— Эскимо! Шоколадное!
И все тот же боец, по фамилии Кройков, который заподозрил шпиона в человеке, рассказывавшем о занятии Москвы, снова хмуро и
