Под Москвой - Евгений Иосифович Габрилович
«Нет, ерунда!» — в отчаянии подумал он. Не было решительно никакой возможности изъясниться в родственных чувствах в присутствии этой белокурой. Он опять обмакнул перо: «Кто эта довольно нахальная девица, которая выдает себя за твою подругу?» — написал он. И как только он написал это, строки вдруг потекли легко, свободно, и он, злорадно и мстительно косясь на белокурую девушку, в минуту заполнил две страницы острыми, язвительными замечаниями по ее адресу, по адресу дур и тупиц, которые воображают о себе нивесть что. Окончив писать, он сложил вчетверо листок и сказал:
— Передайте. Надеюсь, читать не будете?
— Не буду, — равнодушно ответила девушка, — я своих-то писем не читаю, а то чужие буду читать… Прощайте… Кстати, на всякий случай: меня зовут Варварой Окновой.
— Счастлив это услышать.
— Счастливы или нет, а так зовут… Прощайте. Ну что же, портянками будем меняться?
Не получив ответа, она вышла решительными шагами, стуча подковами сапог, и слышно было, как дежурный Зинялкин сказал в сенях другим бойцам:
— Ну и девка! Аж половица гнется. А кулак-то какой! Как вдарит! Мой вкус!
И опять, как всегда, когда отпускал шутки Зинялкин, бойцы смеялись и хлопали его по спине: не парень — заноза, с ним не соскучишься.
В сумерках рота подошла к передовым. Она сменяла роту, бессменно сражавшуюся вот уже десять дней. Сменяемые бойцы вылезали из блиндажей, из траншей и строились в лесочке. Лица у них были закопченные и лоснились от пота. Шинели были грязные, порванные, нередко с выгоревшими дырами — от костров.
— Ты как же? В шинели яичницу жаришь? — спросил Зинялкин одного из этих бойцов.
Но, несмотря на то, что шутка казалась Зинялкину отличной, никто из бойцов не ответил ему, и даже свои, ротные, не засмеялись.
Быстро темнело, пошел дождь. Земля скрылась в тумане — неясная, бугристая земля, изрытая окопами, оплетенная колючей проволокой, усеянная минами. Вдали виднелось какое-то темное пятно — подбитый танк.
Ночь прошла спокойно, а на рассвете налетели немецкие бомбардировщики, и справа, из-за холма, стреляя шрапнельными снарядами, переваливаясь на рытвинах, показались немецкие танки.
Это был удар мотодивизии генерала фон Шутте, удар, который, с одновременными ударами на севере и на юге, должен был, по плану немецкого командования, привести к захвату Москвы.
Глава 3
Ольга Котельникова, сестра Петра, действительно писала стихи и мечтала стать актрисой. Она только в этом году окончила среднюю школу и в августе, одновременно с экзаменами в вуз, держала экзамены в вечернюю театральную школу.
Испытания в театральную школу происходили в одном из профсоюзных клубов Москвы. Экзаменуемые сидели в полутемном зале, пахнущем лаком и театральной пылью, а экзаминаторы — на сцене, за длинным столом, на фоне написанных на холсте замков, озер и двух пестрых, похожих на кур, лебедей.
Один за другим выходили на сцену юноши и девушки и читали басни, стихи и прозу, а экзаминаторы, занятые обсуждением военных сводок, горячо перешептывались друг с другом и только иногда отвлеченные от этого дела каким-нибудь громким возгласом декламатора, всматривались в него, щуря близорукие глаза и значительно покачивая головами.
Пришла очередь Ольги. Она вышла на сцену и смущенная полутьмой, необычностью обстановки и тем обстоятельством, что в этот самый момент капельдинер громко бранил какого-то гражданина за неправильно развешанные афиши, а тот отвечал: «Да наше дело простое: клей есть, стены есть, мы и клеим» едва слышно промямлила басню «Квартет». Потом, немного освоившись, уже лучше прочла стихи Маяковского. А когда дело дошло до прозы, совсем увлеклась и прочла отрывок из «Мертвых душ» с такой силой и выразительностью, что председатель комиссии прервал на секунду обсуждение иранских событий и шепнул своему соседу, прославленному актеру:
— А не плохо, ей-богу!.. И голос хорош, а?
На что знаменитый актер, с трудом оторвавшись от иранских дел, отвечал:
— Гм!.. Да… Пожалуй… Кхе!.. Гм!..
Оля была принята в театральную школу и в вуз. Оставался месяц до занятий. В это время начались бомбежки Москвы с воздуха. Оля, жившая недалеко от Кропоткинских ворот, ходила во время воздушных тревог в метро. Сюда, под вой сирен, под глухой грохот дальнобойных зениток, спускалось много народа. Люди шли с мешками и рюкзаками, в которых лежали одеяла, подушки, кое-какое белье и несколько завернутых в бумагу бутербродов. Люди двигались по тоннелям, оседали на пропитанных мазутом камнях, между рельсами, возле покатых и гладких стен. Стелили одеяла, газеты, клали на рельсы подушки, разувались. Вскоре многие уже спали, в то время как другие жевали бутерброды или же няньчили детей под монотонный гул автоматических пушек.
Здесь-то Оля и познакомилась с Мишей. Случилось однажды так, что они разместились рядом, между рельсов, возле гладкой холодной стены, за которой мерно и монотонно журчала по трубам вода. Оля, накинув на плечи пальто, читала книжку. Миша лежал на спине и искоса поглядывал на Олю. Ему очень хотелось заговорить с ней, но он никак не мог решить, с чего начать. Сказать: «Фугаска упала!» — девчонка могла это счесть за трусость. Сказать: «Сегодня погода испортилась!» — пошлость! «Вы далеко отсюда живете?» — пошлость! «А здесь совсем не так жарко, как в метро в Охотном ряду», — снова пошлость! Нет, надо что-нибудь спокойное, солидное. Наконец он спросил:
— Читаете?
Она с удивлением подняла голову.
— Да, читаю.
— А рядом мама спит?
— Нет, — удивленно сказала Оля, — какая мама? Просто гражданка. Я ее и не знаю.
— Вот как? Вы что читаете?
— Гамсуна.
— А Алексея Толстого читали?
— Читала.
— И в кино ходите?
«Бух!» — раздалось неподалеку, стены и рельсы дрогнули, и все спавшие зашевелились и забормотали; где-то рядом упала фугаска.
— Конечно, хожу, — ответила Оля.
— Вот как, — с удовлетворением сказал Миша. — Давайте знакомиться, я тоже люблю читать… Михаил Скородов… Я техник, работаю на заводе. Мне очень хотелось бы с вами встречаться…
Оля поднялась и собрала свои вещи.
— Куда вы? — спросил Михаил.
— Знаете, мне очень хочется читать, — сказала Оля, — разговоры меня отвлекают. До свиданья.
— До свидания, — пробормотал Михаил.
Она ушла. Несмотря на столь неожиданный афронт и на то, что Михаил счел себя очень обиженным и в течение всей тревоги старался забыть об Ольге, голубые Олины глаза и слегка вздернутый Олин носик витали перед его умственным взором и не давали покоя. И когда через несколько дней снова была объявлена тревога, он чуть ли не первым ринулся в тоннель и стал искать Ольгу. А когда нашел, то сказал:
— Здравствуйте!
— Здравствуйте.
— Мы с
