Под Москвой - Евгений Иосифович Габрилович
— Елкин! Шею помой! Студенты приехали!
А когда один из вузовцев, спрыгивая с грузовика, поскользнулся и упал на землю, тот же голос задорно произнес:
— Тилигентные ножки!
Варя сердито крикнула:
— Эх ты, остряк! А ну, поостри еще! Буду бить — на луну задышишь.
Землянка грянула смехом, заговорили одобрительные голоса:
— Ай да девчушка! Отрезала! Дело знает.
— То-то же, братцы! — примирительно и удовлетворенно сказала Варя.
Первый день работы показался вузовцам бесконечным. Работали под дождем, рыли эскарп в глинистой, размокшей, тяжелой почве. Утром всем — мужчинам и женщинам — выдали одинаковые огромные сапоги, и Варвара долго пререкалась с кладовщиком, говоря, что сапоги не те да и портянки не подходящи. Остальные девушки приняли эти сапоги покорно и безропотно, как судьбу.
От сапог, покрытых глиной, было такое ощущение, будто ноги прилипли к земле; от работы лопатой и ломом болели руки, плечи, спина; дождь обрызгивал волосы и лицо желто-черными расплывающимися каплями, и когда Оля вернулась после работы домой в землянку и посмотрела на себя в карманное зеркало, то сказала:
— Ох, до чего же я страшная!
И заплакала.
Прошло много дней. Оля постепенно освоилась с работой. Часто по ночам она просыпалась и долго глядела в сырую земляночную, пропитанную запахом мокрой одежды, темноту. Вся ее прежняя жизнь — Москва, вуз, экзамены, комната на Кропоткинской, Сокольники, Миша — казалась ей такой бесконечно далекой, давно прошедшей, что удивило одно: как еще память хранит все это, какова упорная, неистребимая лирическая сила памяти! Однажды, проснувшись, она вдруг отчетливо вспомнила театральную школу, урок мимики и слова учителя о том, что мимика — это основа основ для актера.
«А может быть, и не основа», — подумала она вдруг, и этот урок мимики сейчас, после дней, проведенных здесь, показался ей странным и диким, словно танец гиппопотама.
Дни шли за днями. Миша слал письмо за письмом: после разлуки его лихорадочная жажда писать увеличилась раз в десять. Каждый день, а то и по два раза в день приходили письма, где описывались природа и чувство. Варвара, принося их Ольге, говорила хмуро и ядовито:
— Держи! Опять твой Писемский пишет!
Сама-то Варвара работала отлично. За дерзкий, веселый нрав ее знали и любили во всех окрестных рабочих и саперных батальонах. Она менялась с бойцами сапогами, ватниками, пришивала им пуговицы, мастерила вместе о ними в землянках столы и полки и сумела так ответить на любую шутку и особенно на заигрыванье, что ее словечки передавались из отряда в отряд под смех и возгласы:
— Ай, девка! Это которая? Которая студент? Которая интенданта отбрила? Которая у Сизова ватник выменяла?
Глава 4
Вот что произошло недели за две до того, как дивизия, где ротой командовал Петр Котельников, прибыла на фронт.
В ночь на второе октября 1941 года немецким солдатам был зачитан приказ:
«Солдаты! За два года войны все столицы континента склонились перед вами, ваши знамена прошумели по улицам лучших городов Европы. Вам осталась Москва. Вот она — перед вами! Возьмите ее! Заставьте ее склониться — это последняя столица Европы, которая еще не принадлежит вам. Пройдите же и по ее площадям. Москва — это конец войны. Москва — это отдых. Вперед!»
На рассвете около двухсот танков последовательными эшелонами двинулись в стык двух наших армий, оборонявших столицу с запада. Было хмурое осеннее утро, боевые охранения, первыми заметившие врага, подали соответствующие сигналы своим подразделениям и вступили в бой, постепенно оттягиваясь, чтобы дать простор противотанковому оружию. Загремели пушки, бронебойные ружья, гранаты. Наши танки, весьма малочисленные, выступили навстречу немецкой лавине.
С холма, где разместился в тот памятный день командный пункт дивизии, был отчетливо виден этот утренний танковый бой — стальные коробки, стремительно маневрирующие, то приближающиеся почти вплотную друг к другу, то расползающиеся по сторонам. Некоторые из них останавливались на месте, накренившись, не переставая стрелять, — подбиты! Гул пушек, резкая дробь пулеметов. Возле леса, сначала едва заметно, потом все более и более ярко, разгорелись три огромных костра — подожженные танки. Море огня: в тумане казалось, что горит весь лес. А в переливающихся огненных отблесках колыхались отдельные шевелящиеся, как бы бесконечно выливающиеся откуда-то пятна: немецкая атакующая пехота. Все ближе и ближе бой, вот уже где-то рядом, в лесу, загремели выстрелы.
Наши бойцы были подготовлены к тому, что решительный бой за Москву вспыхнет со дня на день, и начали сражение стойко и спокойно, в том отличном для военного дела состоянии духа, когда вооруженному человеку, встречающемуся с атакующим врагом, все кажется легким, простым, даже веселым, а сам он себе сильным, задорным, озорным.
Первые немецкие атаки были отбиты легко. Но немцы не только не прекращали атак, но, напротив, усиливали их, между тем как наш артиллерийский огонь ослабевал, а снаряды полковых противотанковых пушек иссякали. Налетали немецкие бомбардировщики — волна за волной, но нашей авиации все еще не было над полем боя, а когда наконец показались наши истребители, то «Юнкерсы» испарились и вновь появились через минуту после того, как «Миги» ушли на заправку.
К концу дня немецкие танки прорвали нашу линию обороны, вырвались на оперативный простор и, обтекая отдельные очаги сопротивления, устремились вперед. Они шли ускоренным маршем по дорогам, среди осыпающихся осенних лесов, мимо деревень, где население, застигнутое врасплох, не ожидавшее их прихода, принимало их за свои, советские танки. Немецкие танкисты, веселые, уверенные, поедали яблоки, высовываясь из башен, и с ходу подстреливали кур и гусей — на обед. Вскоре новый приказ был зачитан им:
«Солдаты! 90 километров осталось до Москвы. Поход близок к концу. Еще усилие — и вы у цели. Перед вами теплые зимние квартиры, благоустроенный европейский город и слава. Я требую от вас не больше того, что вы уже сделали. Вперед!»
Шестнадцатого октября, ранним утром, танковая группа фон Шутте, легко продвигавшаяся на восток, натолкнулась на жестокий контр-удар, была отброшена и, словно шар, с размаху налетевший на стену, завертелась на одном месте.
Этот контр-удар нанесли новые части, только что прибывшие и образовавшие под Москвой заслон. В числе их была дивизии, где командиром роты состоял Петр Котельников.
Дивизию бросили в бой с марша. Поздно вечером рота, которой командовал Петр, заняла позиции. В полночь Петр, закончив все телефонные разговоры, окончательно отработав и утвердив план обороны, усталый, похудевший, взволнованный всеми впечатлениями дня, стал обходить траншеи. Шел сильный дождь, и во тьме и дожде бойцы роты, многие из которых были известны Петру вот уже несколько лет, казались в своих касках
