Не смотри в мои глаза - Анара Саган

неплохо. Я не запорола ни один официальный документ, не провалила ни одну встречу, даже соль с сахаром больше не путала. Майки иногда тихо сидел в приёмной, когда мне приходилось задержаться, разукрашивал листы, никуда не лез. Только взгляд — тяжёлый, сосредоточенный. Я старалась, чтобы его никто не заметил. Особенно Арсен. Но он, конечно, заметил.

В первый раз я как-то подняла глаза от бумаг, и он стоял в дверях. Не сказал ни слова, просто посмотрел на нас, хотя скорее сквозь нас, он почему-то избегает прямого контакта — но даже это взгляд мимо прожёг меня насквозь. Мне показалось, что в его лице читается раздражение, осуждение, недовольство. Но он так и не сделал ни одного замечания. И именно это — молчание — пугало сильнее всего.

Сегодня я снова веду Майки с собой. У него в рюкзаке цветные карандаши, вода и яблоко. Он идёт рядом, молча, как маленький взрослый. Я всё думаю — как долго это продлится? Когда он начнёт мешать? Когда мне скажут "или он, или работа"?

В приёмной всё тихо. Я сажаю Майки на диванчик в «кофейне», укутываю в плед, который он принёс сам. Он даже не смотрит на меня. Только кивает, когда я говорю: "Если что — ты знаешь, где я".

— Доброе утро, — вдруг звучит за спиной знакомый голос. Алексей, вечно с улыбкой, как у героя детского кино.

— Привет, — киваю я и сразу напрягаюсь. Мало ли что...

— Я тут, — он протягивает руку и почти театрально достаёт из-за спины мягкую игрушку-настроение, — нашёл на складе.

Ну конечно, на каком складе? По игрушке видно, что она новая, только бирку отрезали.

— Старая, но чистая, — продолжает выдумывать Алексей, наверное, считает, что иначе мы не примем. — Думал, вдруг понравится.

Он делает шаг вперёд и вручает игрушку Майки. Тот берёт её осторожно, вертит в руках, выворачивает грустную сторону, смотрит, потом возвращает улыбчивую и вдруг говорит:

— Спасибо. Она сегодня будет весёлая.

— Пусть она всегда будет весёлой, — отвечает Алексей.

На что Майки хмыкает, думает еще пару секунд и выдает:

— Нет, так неинтересно. Иногда нужно грустить, чтобы потом радоваться радости.

Я замираю. Алексей — тоже. Но кто-то ещё замирает за стеклянной перегородкой.

Я замечаю движение — не прямо, а через отражение на матовой поверхности. Арсен. Он стоит в приёмной, почти сливаясь с интерьером, как тень, случайно оставшаяся в неподходящее время. Никто из присутствующих не оборачивается, никто не замечает его взгляд, но я знаю — чувствую с какой-то болезненной уверенностью — он видел. Он слышал.

Через секунду его уже нет. Он не заходит, не подаёт вида, не произносит ни слова. Не делает ни единого жеста, который мог бы подтвердить, что он был здесь. Он просто исчезает.

Остаток дня проходит на удивление тихо.

Арсен будто вычеркнул Майки из пространства офиса — не обращается к нему, не упоминает, не задаёт вопросов, словно того вообще не существует. В его поведении нет ни раздражения, ни одобрения, ни тени интереса — полное безразличие, от которого внутри почему-то становится особенно тяжело. Он проходит мимо, молчит, если только не требуется что-то уточнить по работе. Даже тогда инструкции приходят не лично, а по почте — коротко, чётко, нейтрально. Задачи появляются в онлайн-планере, как будто назначены без участия живого человека. И в этой подчеркнутой деловитости — самая острая тишина.

Вечером, возвращаясь из отдела маркетинга, я слышу голос из «кофейни».

— …а потом я сказал, что она — зелёная фея, а она обиделась. Наверное, потому что я не улыбнулся. Но я ж не дурачок, чтобы всем улыбаться.

— Думаю, она не обиделась, просто не ожидала. Ты ведь вообще не со всеми разговариваешь, да?

— Угу, — голос Майки спокойный, ровный.

Я заглядываю в проём. Он сидит на стуле рядом с Арсеном, болтает ногами. В руках — та самая игрушка. А Арсен слушает. Смотрит на него не так, как в первый день. В его взгляде нет холода, только внимание. Тихое, сосредоточенное. Хочу уйти и сделать вид, что не подслушивала. Но то, что я услышала потом, разорвало меня на куски.

— А ты когда-нибудь терял что-то большое? — спрашивает Майки.

Арсен кивает.

— У меня ушёл кот. Был огромный, как подушка. Звали Дым.

— Угу, — Майки кивает. — У нас тоже все ушли.

Тишину можно резать ножом, настолько плотной она становится. Арсен, вероятно, так же растерян и не знает, как отреагировать, но Майки не замечает неловкость и сам разряжает ситуацию.

— У вашего кота тоже были глаза разные, — вдруг спрашивает Майки. — Один зелёный, другой синий. Это редкость у людей, а у кошек, особенно ванских, частое явление, — с видом профессора выдает Майки. Потом замолкает, рассматривает Арсена и замечает: — У вас в глазах будто две разные истории.

Арсен слегка удивляется, но не перебивает.

— А вы боитесь смотреть людям в глаза, — не спрашивает, утверждает Майки.

— С чего ты взял? — голос Арсена чуть тише, но в нем слышится настороженность вместе с интересом.

— Вы никогда не смотрите на Нану. Даже когда говорите с ней. Это значит, вы боитесь. Может, не её. А себя рядом с ней.

Снова повисает тишина — та самая, особая, в которой каждое слово, даже не произнесённое, звучит громче обычного, а сказанное — падает в пространство, как камень в воду, оставляя за собой круги, не дающие покоя.

Я стою за углом, затаив дыхание, будто от этого зависит исход всей сцены, которой я не должна быть свидетельницей. И вдруг — эти два слова. «Разные глаза».

Простая фраза, ничем не примечательная, и всё же она цепляет за живое неожиданно остро. Почему — я не могу понять. В ней нет ни упрёка, ни тайны, но сердце всё равно сжимается, будто в ответ на сигнал, знакомый, но давно забытый. Это ощущение похоже на преддверие воспоминания, важного, но пугающего, которое вот-вот всплывёт, но каждый раз ускользает в самый последний момент.

Я делаю шаг назад, не дожидаясь, чем закончится их странный диалог, и отхожу почти на ощупь, как будто сама стала частью той воды, в которую бросили камень.

Может быть, если я останусь, я расплачусь прямо здесь, и тогда всё, что я старательно держала внутри, вырвется наружу.

Мы возвращаемся домой в спешке — нужно успеть хоть как-то подготовиться, прежде чем приедет соцработник. Всё происходит на автомате: переодеваемся второпях, я ставлю разогреваться ужин для Майки, сама же едва могу проглотить хоть кусок — ком в горле мешает дышать, не то что есть.